Онлайн книга «Привет из прошлого»
|
Звук глухой, вибрирующий, пахнущий свежим деревом. Джейсон выключает станок, и полотно с шипением замирает. Он смахивает ладонью желтые опилки с шершавой кедровой доски, проводит пальцами по срезу, проверяя угол фаски, и поворачивается ко мне. На нем потертые джинсы, запачканные серой грунтовкой, и старая синяя фланелевая рубашка с закатанными рукавами. Волосы отросли, в висках прибавилось седины — жесткие серебряные нити блестят на солнце, — но в плечах нет прежней сгорбленности, а на щеках под густой щетиной играет здоровый, обветренный румянец человека, который проводит на сквозняке по десять часов в день. Он подходит к моему верстаку, вытирая руки о ветошь. — Третий шпангоут встал идеально, — говорит он, опираясь ладонями о край дубовой столешницы. — Если закончим обшивку транца до пятницы, на следующей неделе можно спускать на воду для ходовых испытаний. Заказчик из Олимпии звонил утром — готов внести остаток аванса наличными. — Заказчик из Олимпии подождет до субботы, — я не отрываю взгляда от шва, методично пробивая пробойником отверстие под следующий стежок. — Масло на транце должно сохнуть сорок восемь часов при такой влажности. Иначе через два месяца на соленой воде кожа встанет колом и потянет за собой крепеж. Твой отец никогда не торопился со сборкой кормы. Джейсон замирает. В его глазах вспыхивает то самое выражение, ради которого я готова стоять у этого верстака до темноты: смесь тихого удивления, благодарности и глубокого, спокойного тепла. — Мой отец был упрямым ослом, — говорит он тихо, обходя верстак и становясь у меня за спиной. Его руки — шершавые, пахнущие смолой и металлом — ложатся мне на талию поверх холщового фартука. Он притягивает меня спиной к своей груди, утыкаясь носом в изгиб моей шеи, прямо под распущенными волосами. Я чувствую жар его тела через слои ткани, чувствую тяжелый, надежный ритм его сердца, стучащего ровно и уверенно у меня между лопаток. — Ты устала, — шепчет он мне в ухо. — Нет. Шов идет ровно. Осталось три фута. — Брось шило, Алессандра. Вода уходит. Отлив через полчаса. Я опускаю инструмент на дерево. Опираюсь затылком на его плечо, закрываю глаза и делаю глубокий, медленный вдох. Запах смолы. Запах моря. Запах мужчины, ради которого я отказалась от имени, от мести и от легкой жизни. На стене мастерской, прямо над верстаком, приколота кнопкой к неоструганной балке та самая пожелтевшая журнальная вырезка. Смеющийся двадцатипятилетний парень на фоне озера Вашингтон. Бумага выцвела от солнца, уголок загнулся от сырости, но смех остался прежним. Рядом с ней — небольшая деревянная бирка, вырезанная вручную из кедровой щепы. На ней черным маркером выведено простое название нашей маленькой судоремонтной мастерской, зарегистрированной в округе Кинг три месяца назад: «Rossi Hardy. Boatbuilders». Наш первый заказ — реставрация старого деревянного катера тридцать шестого года — стоит на кильблоках посреди ангара. Работы еще на полгода. Денег едва хватает на оплату аренды земли и покупку дубового бруса. Вчера нам отказали во втором кредите в местном банке, потому что кредитная история бывшего генерального директора крупного холдинга до сих пор находится под надзором конкурсных управляющих. Моя мать во Флоренции до сих пор звонит каждое воскресенье и с тяжелым вздохом спрашивает, не забыла ли я, как выглядит сухое белое вино в хрустальном бокале. Ничего не стало просто. Ничто не далось даром. Прошлое не исчезло — оно стоит за нашими спинами тяжелыми тенями старых грехов, напоминая о себе то газетной заметкой о продаже особняка Элеоноры на аукционе, то случайным взглядом кого-то из бывших знакомых на набережной Балларда, то ноющей болью в пальцах после десяти часов работы с толстой кожей. Но когда Джейсон разворачивает меня в своих объятиях, когда его пальцы поднимают мой подбородок, а его темные, ясные глаза смотрят прямо в мои зрачки — в этом мире не остается места для сомнений. — Идем на пирс, — говорит он, касаясь губами кончика моего носа. — Сальваторе прислал нам термос с супом из моллюсков и бутылку молодого вина из Пульи. Сказал, что если мы не съедим это горячим, он придет сюда с веслом и лично утопит нашу шлюпку в канале. Я тихо смеюсь — легко, открыто, запрокинув голову, так, как смеются только свободные люди, у которых больше нет тайн от самих себя. — Идем. Сальваторе нельзя злить. Он слишком долго репетировал этот обед. Мы выходим из ангара на деревянные мостки старого пирса. Солнце пробивает серую пелену облаков над заливом Пьюджет-Саунд, рассыпая по воде миллионы ослепительных золотых искр. Ветер с океана приносит запах соли, водорослей и свободы — терпкой, трудной, настоящей свободы, у которой нет цены, потому что за нее уже заплачено сполна. Джейсон садится на край дощатого настила, свесив ноги к воде, и протягивает мне руку. Я вкладываю свои пальцы в его ладонь. Кожа к коже. Шрам к шраму. Навсегда. А над Сиэтлом, умытым весенним светом, впервые за долгие месяцы не идет дождь. |