Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
— Ты работал у Баровьера. — Мы повздорили, – сказал он, удивленный, что о нем знают. — Что умеешь? — Владею всеми основными техниками. — Джирасоле?[5] — И кристалло[6]. Выдувал несколько раз. — Формовка? — Предпочитаю выдувание. — Инкальмо? — Это моя специальность. – На самом деле Тициано пробовал инкальмо всего пару раз. — Сможешь работать один, без подмастерьев? — Разумеется. — Тогда покажи. Хочу посмотреть технику, – сказала Елена и снова села, скрестив ноги в фиолетовых эспадрильях. Тициано взял стеклодувную трубку и подошел к печи. Он был напряжен, но движения пошли сами – точные, автоматические. Масса слушалась, покорнее, чем та, которую он выдувал у Баровьера. Он расслабился, почувствовал себя в своей стихии: первая часть была готова. Оставалось разрезать наискосок, раскрыть, сделать горлышко – чтобы соединить со второй частью. Он огладил край: готово, идеально. — Полработы сделано, – подстегнула Елена. В этом и есть сложность инкальмо. Нужно соединить два стекла одинакового размера, на миллиметр ошибешься – и все пропало. Тициано принялся выдувать вторую часть, стараясь сделать деталь точно, но отвлекся: ни одна женщина прежде не видела, как он работает, он разволновался – а может, дело было не в этом, а в Елене, так чувственно закидывавшей ногу на ногу и курившей, – и вскоре он понял, что масса ускользает, и чем сильнее он дул, тем вернее терял ее. Попробовал ускориться, подвести вторую часть к первой, уже готовой. Нет – не совпали, что-то пошло не так, один кусок сплавился с другим, вышло месиво. Тициано швырнул всё в ближайшую печь – хотел уничтожить, начать заново. — Достаточно. — Простите, я не знаю… Такого со мной никогда не случалось… — Мне пора забирать Улиссе. Увидимся завтра утром в восемь. В ту пору, на исходе шестидесятых, остров жил в сумасшедшем ритме. Сотни муранцев сновали в любой час вдоль берегов – лица загорелые от солнца, раскрасневшиеся от огня. Калле были запружены тележками, каналы бороздили баржи, груженные коробками с пузырчатой пленкой, остерии в каждый перерыв ломились от рабочих. Открывались стекольные мастерские и лавки, друг другу навстречу шли испанские художники и финские дизайнеры, сотни девушек нанизывали бусины и паковали товар, десятки совсем юных мальчишек учились выдувать. Часто не успевали закончить один заказ, как приходили два новых. Fornace dell’Est была пустыней посреди этих полных жизни джунглей: заказы поступали с перебоями, да и те – на безделушки: стаканы, побрякушки, зеркала. «Когда был Джусто, все было по-другому», «Вкус к хорошим вещам пропал», «Елена ни хрена не смыслит в стекле». Тициано пропускал это мимо ушей. К радости от того, что он снова встал к печи, прибавлялось присутствие Лючии. Он увлекся ею, и ей это было приятно. — Голубки воркуют, – подначивали их остальные, стоило Тициано начать кружиться вокруг нее. — Если бы, – вздыхал он, не добившийся даже поцелуя и мечтавший ее раздеть. — Ты не такой, как другие, – говорила ему Лючия. – Другие думают только о непристойностях. — Я – никогда, – врал он, надеясь ее покорить. Она с жаром рассказывала ему, что слушает Элвиса Пресли в музыкальных автоматах и что однажды взяла такси в Падуе. Но больше всего Лючия рассказывала Тициано байки о цехе: «Телли был сущий дьявол. Ненавидел всех, ни с кем не здоровался. После 8 сентября[7] ушел в партизаны, швырял бомбы в Местре, в немецкий штаб на вилле Эриццо и покалечил руку; с тех пор дул левой». |