Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
— Скажешь тоже. Мне восемьдесят, – говорит она, скинув себе пару лет. – Прекрасно выглядишь. Она мгновенно снова стала сильной, остроумной. Елена держит Солнце, поднимает его, играет бликами – и вспоминает тот день в мастерской, последний их настоящий день вместе. Тициано прерывает ее: — Может, поставишь его на стол? – и едва она ставит, он обнимает ее, прижимает к себе, как делал всю жизнь, – когда они не ссорились, когда не были далеки друг от друга, – а она кладет голову ему на плечо и говорит: — Что же мы натворили? – а он отвечает: — Не знаю, но сейчас это неважно, – тогда она улыбается, они смотрят друг другу в глаза. — Ты побрился, – а потом у нее наворачиваются слезы, и он хочет ее утешить: — Не плачь, ты и так столько плакала, – и проводит рукой по ее щеке, вытирая слезы, и, не медля больше, она тянется к его губам, целует – торопливо, робко, как целуются те, кому еще предстоит по-настоящему обрести друг друга, – но на этот раз она больше не думает, что уже поздно: все и без того произошло так поздно, что само понятие «поздно» перестало иметь хоть какое-то значение. — Я скучал по тебе, – говорит Тициано. — Не мог сказать раньше? — А ты? — А я вчера видела двойника Маттареллы. — Непростительно, что ты мне не позвонила. — Знал бы ты, сколько раз за эти годы я должна была тебе позвонить. — Чтобы рассказать о двойниках? — Именно. Я спускаюсь в сад. Лучше оставить их наедине. Все эти месяцы я подолгу разговаривала с каждым из них. Им хотелось рассказать свою историю, а мне – услышать ее. Мы проводили время втроем – на «Таджанте», в Музее естественной истории, где ходили смотреть на уранозавра, иногда в Harry’s Bar, куда Елена не заглядывала целую вечность – все еще стыдясь того скандала с Улиссе. Нас было трое, но каким-то образом чувствовалось, что Марта тоже была рядом. Мне это было нужно. Чтобы понять, что случилось со Спина Торчеллан, зачем я здесь и на чьей я стороне – Елены, мамы, Улиссе, Клаудио, Джусто, всех остальных. Потому что это история моей семьи – и прежде всего история их двоих, их любви, сотканной из вечеров у Фрари и швыряний свечами, из близости и боли, из удивительно красивых стекол и полувека сплетен, пересудов, зависти. А еще это история двух женщин – той, что меня вырастила, и той, что так этого и не сделала. Но в глубине души я думаю, что это и история Венеции – города, который невозможно постичь, – и всех нас, кого порой охватывает страх, что мы не сумеем сберечь его, что утратим то, что нам дорого. Может быть, именно поэтому после встречи с Тициано Елена тут же позвонила Улиссе, снова потребовала, чтобы он забыл о проекте гостиницы, и объявила, что намерена открыться заново. «Ты сошла с ума» – таков был немедленный ответ; он сказал, что это очередная пустая трата денег. Она оборвала разговор: «Может, и так, но контрольный пакет – у меня» – и уже на следующий день начала приводить в порядок зону печей на Fornace dell’Est. «Если попробует добиться признания меня недееспособной – уничтожу». Нам предстоит многое сделать, и это трудно: они уже не молоды, я, быть может, наоборот слишком юна, и нам пришлось столкнуться с пандемией и взлетом цен за энергию, с войнами и тем фактом, что люди разучились ценить красоту. Но сейчас мы здесь, перед горящей печью, на разогрев которой уходит безумное количество газа, вокруг – еще не приведенные в порядок цеха, обломки и торчащие в небо острые балки, но нам все равно – сейчас мы здесь. Елена сидит на своем стуле из Ikea и смотрит на нас, рядом с ней – желтая пепельница, куда она время от времени кладет сигарету, а у нее на коленях огромный букет роз – Тициано пригласил ее на ужин к Montin, – которые некуда поставить: нет даже стола, но я говорю им: потом, хватит нежностей, сейчас надо сосредоточиться, начать работать со стеклом, мы ведь для этого здесь. — Что будем делать? – спрашивает он. — Что угодно, кроме животных, – отвечает она, и мы смеемся. Тициано рядом со мной, потный, рубашка застегнута криво, Елена смотрит на него, а он говорит со мной – заботливо, но без строгости, как с Еленой когда-то, как с Мартой. Кто знает, что мы сотворим, что будет дальше, но сейчас нам по-настоящему все равно, и будущее нас не пугает, как, впрочем, и прошлое – больше нет: — Ровнее трубку, Нина. Старайся держать ее ровнее, когда дуешь. |