Книга Дым над Берлином, страница 22 – Ориана Рамунно

— Расскажи что-нибудь о своей маме. – Гуго смотрел на Йоиля, будто знал, какие мысли крутятся у того в голове.

— Она делает очень вкусную рисовую запеканку…

— А моя пекла яблочные пироги.

— Папа отлично играет в шахматы.

— Зато Эдмунд слона от пешки не отличит.

Йоиль прыснул. Сердце понемногу замедляло бег. Воспоминания меркли день ото дня, как он ни пытался их удержать, словно утекали сквозь пальцы.

— А еще он много читает. Немецкие книги.

— Да ну? И какая же его любимая?

— «Волшебная гора».

— Я тоже ее люблю. – Гуго рассмеялся, его глаза заблестели в свете свечи, но в этом смехе Йоилю почудилась горечь. – Теперь в книжных магазинах ее не найдешь. Нацисты сожгли все до единой. И мой экземпляр тоже. Эта книга запрещена.

— Запрещена, – завороженно повторил Йоиль. От этого слова по спине побежали мурашки. Видимо, книжку стоило почитать. –  У папы она есть. Мы подарим ее тебе, когда кончится война.

— Спасибо, ты добрый мальчик.

— Гуго…

— Да?

— Можно сегодня я посплю с тобой?

На миг Гуго смешался, потом обнял Йоиля, и от запаха одеколона, так похожего на отцовский, глаза и сердце мальчика наполнились слезами.

«Нацисты сожгли все до единой».

Холодный металл стетоскопа елозил по спине на уровне лопаток. Волоски на затылке встали дыбом.

Он соврал Йоилю, чтобы не выглядеть в его глазах чудовищем. И в своих собственных, кстати. Книги жгли не только нацисты. Их жгли и студенты – подающие надежды юные дарования рейха, одурманенные посулами. Жег он, Гуго. Швырнул «Волшебную гору» в костер своими руками. Тогда ему казалось, что так и надо. Кому же не захочется, чтобы Германия вновь стала великой и непобедимой?

— Все, можешь одеваться.

Голос доктора Зауэрбруха вырвал из постыдных воспоминаний.

— Ну? Что скажете, коллега? – Доктор Майер стоял, скрестив руки, у закрытого окна.

Гуго глубоко вздохнул. Сегодня над Берлином было чистое небо: голубое покрывало, не предвещавшее ничего хорошего. В детстве он уже несся бы к реке, а теперь охотнее нырнул бы в бомбоубежище. Великая и непобедимая Германия оказалась миражом.

— Наблюдается некоторая дряблость. – Зауэрбрух отложил стетоскоп и поправил очки.

— Что это значит? – Гуго перевел взгляд со светила пульмонологии на Майера.

— При рассеянном склерозе может наблюдаться временное ослабление дыхательных мышц грудной клетки и живота. Иначе говоря, приходится прилагать больше усилий, чтобы вдыхать и выдыхать. Наш нынешний замечательный воздух тоже не способствует…

— Но оно временное…

— Однако ты должен помочь своему организму. Еще куришь?

Гуго кивнул. Зауэрбрух покачал головой. Его гитлеровские усики казались приклеенными.

— Притормози с куревом. А как твои боли?

Гуго надел рубашку, не сводя глаз с двери. Ее всегда держали запертой, когда Майер и Зауэрбрух его осматривали.

— Мне нужен первитин и морфин.

— Господь всемогущий! – Майер всплеснул руками так, что затрещали завязки халата, и поправил белоснежную прядь, упавшую на лоб. – Мальчик мой, да я же тебе на прошлой неделе упаковку выдал!

— Я ее выкинул.

— Зачем?!

Гуго лишь отмахнулся, мол, не стоит расспрашивать. На этом и строились их отношения: взаимное доверие и молчание.

— Ну хорошо… – Майер порылся среди коробочек в стеклянном шкафчике. – Ты должен уменьшить дозу.