Книга Дым над Берлином, страница 23 – Ориана Рамунно

— Знаю.

— Эта дрянь…

— Вызывает зависимость. Знаю.

Майер вопросительно взглянул на Зауэрбруха, держа в одной руке флакон с морфином, а в другой упаковку первитина, будто взвешивая их. Пульмонолог пришел ему на помощь:

— Оцени свои боли по шкале от одного до десяти.

Гуго завязал галстук, надел пиджак, поправил манжеты. У него вырвался невольный смешок, и оба врача нахмурились. Они обращались с ним так, словно он по-прежнему ребенок, пришедший на прием с отцом.

— От одного до десяти, говорите… – Гуго нарочито задумался. – Я сплю не больше четырех часов, а теперь на меня свалилось дело, от которого и вовсе спать перестану. Так что? Химия придет мне на помощь или нет?

— Послушай, твою бессонницу вызывает амфетамин, а не болезнь, – с нажимом произнес Майер. – Это тебе не карамельки. Ты недооцениваешь побочные эффекты и серьезный риск развития зависимости.

— Тревожность, аритмия, бессонница, – начал перечислять Зауэрбрух. – А еще, Гуго, лекарство может повлиять на когнитивные способности. Думаю, тебе это не понравится, учитывая твою профессию.

— Однако солдат на фронте нещадно пичкают этой гадостью, – парировал Гуго. – В любом случае, я не сплю по другим причинам.

— Из-за налетов?

— Не только.

— Не поделишься?

— Да все из-за работы.

Не рассказывать же им о еврейском мальчике, спрятанном в квартире?

— Это только ухудшает твое положение, сам знаешь. Тебе необходимы отдых и размеренная жизнь.

О таком Гуго мог лишь мечтать. И молча протянул руку. Майер со вздохом отдал ему лекарства и уселся за стол красного дерева. Смахнул платком пыль, осевшую на флинтовом абажуре лампы, и тот засиял ярко-зеленым светом.

— Постарайся хотя бы сбавить обороты, – попросил врач.

— Не могу. Я работаю над делом Вайдтов. – Гуго обронил это как бы невзначай, желая посмотреть на их реакцию.

— Над делом Вайдтов? – Глаза Майера расширились за круглыми стеклышками очков, выдав любопытство.

Гуго предполагал, что среди коллег уже распространилась версия убийства-самоубийства и дело, видимо, считают раскрытым. Весть о том, что полицейское расследование не закончено, даст новую пищу для сплетен.

— Он покончил с собой, да? – поинтересовался Зауэрбрух.

— Пока ничего не могу сказать, я обязан рассмотреть все версии.

Гуго сунул в портфель лекарства и вытащил блокнот, куда записал все, что рассказал ему Небе. Рассеянно перелистал страницы. Взгляд зацепился за слово «любовник».

— Только не говори, что явился нас допрашивать! – засмеялся Зауэрбрух.

— Совмещаю приятное с полезным, – улыбнулся Гуго. – Вы его хорошо знали?

— Что за вопрос! – воскликнул Майер. – В «Шарите» все друг друга знают. А Бенедикт был светилом офтальмологии.

— И замечательным хирургом, – прибавил Зауэрбрух. – Я не раз оперировал с ним пациентов со множественными осколочными ранениями. Твердая рука и блестящий ум. То, что с ним произошло, поистине ужасно.

— Догадываюсь, что в ваших профессиональных кругах сплетников не жалуют, но… Не слыхали ли вы что-нибудь о якобы неверности фрау Вайдт?

— Ну, Марлен была красавицей, а люди любят чесать языком. – Зауэрбрух сунул руки в карманы и пожал плечами. – Я видел их вдвоем на праздновании Рождества тут, в больнице, и они показались мне весьма дружной парой.

— Дружной – громко сказано, коллега, – возразил Майер. – У них были совершенно разные взгляды на жизнь.