Книга Дым над Берлином, страница 19 – Ориана Рамунно

— Ну уж нет!

Попрощавшись, Гуго направился к вокзалу. Он позволил себе рассмеяться, лишь когда Лукас точно не мог услышать. Этот парень ему нравился, хотя доверия не вызывал. Его единственный глаз был светел и одновременно чем-то затуманен. Впечатление труднообъяснимое, но Гуго отчасти принял помощь Лукаса еще и по этой причине. Следователю требовалось время, чтобы в нем разобраться.

Улыбка внезапно сползла с его лица, и он сбился с шага, едва не упав. Сердце тоже дало сбой. Впереди в толпе мелькнула медно-рыжая грива волос. К больнице торопливо шла женщина в фиолетовом шелковом платье. Она на миг оглянулась, и Гуго узнал Адель Краузе, медсестру из Аушвица.

Интересно, может ли частое употребление первитина вызывать галлюцинации?

— Фройляйн Краузе! – окликнул он, однако голос потонул в визге воздушных сирен, внезапно прорезавших воздух.

Толпа заметалась. Матери хватали детей и тащили прочь. Гуго сильно толкнули. Он выронил трость. Попытался ее поднять и упал на одно колено. Брюки треснули по шву.

— Герр Фишер!

Лукас схватил его за руку, помогая подняться. Потом подал ему трость и потянул в ближайшее бомбоубежище:

— Быстрее! Туда!

Гуго послушно заковылял с ним. Адель это была или нет, она затерялась в толчее.

Лес безмолвен. Стволы деревьев, светлеющие в белесых предутренних сумерках, – точно скелеты, лезущие из земли. Одни потоньше, другие потолще, их листья – крошечные осколки костей. Различаю гладко отполированные детские черепа, женские бедренные кости, но это лишь камни, вылизанные холодным украинским ветром. Нависшая тишина невероятна.

Смотрю на собственные руки. Грязь из-под ногтей никак не вымывается. Даже кончиком ножа не получилось выскрести. Грязь и засохшая кровь. Пальцы дрожат. Ненавижу, когда они дрожат. Тогда я не могу нормально держать винтовку и выгляжу идиотом. Выбираюсь из палатки. Меня никто не видит, остальные спят, тесно прижавшись друг к другу, в бараках, построенных для проведения операции.

Холодно, зуб на зуб не попадает. Увижу ли я когда-нибудь маму? Поднимаюсь по тропе на холм, расстегиваю воротник. Горло саднит, в глазах как будто песок. В моих детских мечтах война выглядела куда романтичнее. На деле же никакой романтики.

Воздух в урочище пропах смертью. Прогорклый душок, витающий над землей и голыми деревьями, настолько тошнотворен, что заплакало бы само небо. Господи, хоть бы пошел дождь и смыл всю эту черную запекшуюся кровь со склонов оврага и берегов ручья.

Ближе к вершине холма лес редеет. Мне мерещится, будто я слышу, как копошатся в трупах личинки. Внизу какая-то темная бесформенная масса, едва освещенная луной. Я знаю, что скрывается в овраге, в прорезавшем его ручье и в земле, впитавшей кровь и дерьмо этих несчастных.

К концу дня обергруппенфюрер Еккельн пришел в восторг, сводя воедино донесения для отправки в Берлин. Они с Рашем наливались ромом и, раздуваясь от гордости, подбивали итог: тридцать тысяч трупов на дне оврага. Интересно, какие почести ждут Еккельна от руководства рейха? Может, и до самого фюрера дойдет?

Пошел ты в жопу, фюрер!

Я ясно вижу их даже в сумерках. Эти тридцать тысяч тел на дне, наваленные одно на другое, словно поленья. Мужчины, женщины, дети, все в одной куче. Среди них – Мириам. И Аня, прильнувшая к ее груди. Не стоило мне узнавать их имена.