Книга Попечительница, страница 175 – Наталья Шнейдер

— Анна.

Я подняла на него взгляд.

— Что бы ты сейчас ни вспоминала, — сказал Андрей, — это подождет до утра.

— У меня завтра…

— Завтра будет завтра. Ты не спала двое суток. Сначала спать. Потом все остальное.

Я хотела возразить. Честное слово, хотела. Но в голове было пусто и гулко, как в пересохшем колодце, а дела, которые я пыталась выстроить в очередь, расползались, точно петли с соскочившей спицы.

— Хорошо, — сказала я. — Сначала спать.

Горячая вода, чистая сорочка. Крем-суп с грибами и гренками от Тихона — и только после нескольких ложек я поняла, насколько устала. Серебряная ложка в руке казалась неподъемной.

Андрей пришел, когда я уже доедала. Сказал, что на минуту, и в доказательство этого садиться не стал. Повернулся к окну, заложил руки за спину. Я подобралась, вспомнив, когда он стоял так в последний раз, внимательно глядя в окно.

— Я завтра пошлю узнать о здоровье крестника, — сказал Андрей, не оборачиваясь. — И послезавтра. Что ему может понадобиться?

— Пока ничего. Мать, тепло, молоко. Светлана Сергеевна не хочет кормилицу.

Он резко обернулся.

— Помнится… — Он осекся. — Это была не ты. Прости.

— Я понимаю.

У меня бы у самой на его месте давно крыша поехала.

— Крестный отвечает за крестника перед Господом, — продолжал Андрей. — Михаилу Павловичу я напишу завтра же. Софья Андреевна, конечно, напишет и сама, но и от меня письмо будет не лишним.

— Что ты ему напишешь?

— Что у него сын. Что жена жива. — Андрей помолчал. — Что, когда ей пришла пора рожать, вышло так, что ты оказалась рядом, и роды завершились благополучно. Чем раньше он узнает это от меня, тем лучше. Потому что город уже говорит, и кто-нибудь может написать то же самое, но совсем в другом ключе.

— Что именно говорит город? — спросила я.

— Сегодня у меня перебывала половина губернии. Светлый понедельник, все с визитами. К обеду я выслушал две истории. — Он говорил ровно, как на докладе. — Первая: губернаторша, рискуя здоровьем и репутацией, всю ночь провела у постели умирающей роженицы и спасла и мать, и дитя. Эту историю рассказывали со слезами на глазах.

— А вторая?

— Вторая: губернаторша не допустила к больной врача, сама влезла туда, откуда появлялся ребенок, а потом взялась за хирургические инструменты.

Я приподняла бровь.

— И кто-то осмелился высказать тебе эту версию? В лицо?

Андрей вернул мне усмешку.

— Иногда смелость проистекает из глупости. Но мы сейчас не об этом. Это правда, что ты не пустила к ней Григория Ивановича?

— Правда. — Я выдержала его взгляд. — Я же сказала тебе, что не подпущу к только что родившей женщине врача в уличной одежде. Я позволила взглянуть на нее и проверить пульс. Но не осматривать.

Андрей долго смотрел на меня. Наконец кивнул.

— Если позволишь совет…

— Я очень ценю твои советы.

— Когда тебя начнут расспрашивать, не подтверждай, не опровергай и вообще старайся поменьше рассказывать о случившемся. Любая услышанная от тебя подробность через час обрастет тремя новыми.

— Я не собираюсь рассказывать подробности чужих родов.

— Хорошо. Не стану спрашивать, сделала бы ты снова то, что сделала. Ответ для меня очевиден. Спрошу о другом — каких последствий ты ждешь сама?

Я потерла лоб. Голова соображала медленно, будто съеденный крем-суп вытеснил из нее мозги.