Книга Попечительница, страница 178 – Наталья Шнейдер

Я помолчала, собираясь с мыслями.

— Елизавета Михайловна, о подробностях родов Светланы Сергеевны я говорить не стану. Ни с вами, ни с кем бы то ни было еще. Если она захочет кому-то что-то рассказать — ее дело.

— Я и не спрашивала, — отозвалась Арсеньева. — Заметьте.

— Заметила. И вот что вы можете передать тем, кто будет спрашивать вас. Я не врач.

По здешним меркам — точно. Ни диплома, ни звания, ни права. Только руки и голова, которые в этом веке не считаются ни аргументом, ни документом.

— Я не открываю практику и открывать не собираюсь, — продолжила я. — Я оказалась рядом, когда врача не было. Так вышло.

— Так и передам. — Арсеньева выдержала паузу. — А тем двум дамам что сказать? Пусть спросят своего доктора?

— Да.

— Вы знаете, что скажет доктор.

Что так устроено природой и ничего тут не сделать. Самое печальное — будет прав. В этом веке ничего не сделать. Нет, пластику после старых разрывов я делала не раз. Но любая операция в зоне с высокой бактериальной обсемененностью без антибиотиков — огромный риск сепсиса. Я за такое не возьмусь. Ни один ответственный врач не возьмется. К тому же без наркоза. Уподобляться тому типу, который использовал как подопытных рабынь с плантаций, я не собиралась.

— Я не могу сказать ничего другого.

И все равно будут звать. Не эти дамы, так на роды, особенно когда решат, что совсем плохо и терять нечего.

И сколько получится ссылаться на разовые случаи и человеколюбие? И получится ли сослаться, если однажды исход окажется неблагоприятным — а рано или поздно такое случится, даже в двадцать первом веке женщины порой умирают родами.

— Анна Викторовна? — окликнула Арсеньева.

— Простите. Задумалась.

— Вижу. — Она поднялась, расправила юбки. — Я свое сказала, а вам, похоже, есть над чем поразмыслить без меня.

Поразмыслить определенно было над чем. Пока город прочно не записал меня в повитухи.

В среду утром я первым делом поехала к Светлане.

Третий день. Молоко пришло: грудь налилась и стала тяжелой, Светлана морщилась, по моему совету прикладывала сына чаще. Жара не было. Швы чистые. Матка там, где и должна быть на третьи сутки после родов. Можно было немного выдохнуть.

От Белозеровой я направилась прямо к Генриху Иоганновичу.

Городской врач квартировал на Покровской, во втором этаже деревянного дома с мезонином. Отворила нам с Марфой пожилая кухарка в чепце, ахнула, узнав, кто перед ней, и бросилась в комнаты. Через минуту оттуда торопливо вышел сам Генрих Иоганнович — в сюртуке, застегнутом через одну пуговицу, явно надетом на ходу.

— Анна Викторовна. — Он поклонился. — Чем обязан?

— Простите, что без предупреждения. Мне нужно поговорить с вами о деле. Это не займет много времени.

Он провел меня в комнату, служившую, по всей видимости, и кабинетом, и гостиной. Книги на полках, книги на столе, стопка на подоконнике. Скелет кисти на подставке под стеклянным колпаком.

— Григорий Иванович отказался участвовать в благотворительной ярмарке, — сказала я, когда мы сели. — Вы, вероятно, уже слышали.

— Слышал.

— Измерение давления обещано публике. Я пришла спросить, не согласитесь ли вы провести его вместо Григория Ивановича. От своего имени и имени благотворительного комитета. И если вы откажетесь, я пойму и не обижусь.

Генрих Иоганнович снял очки, протер их платком. Надел обратно.