Книга Попечительница, страница 177 – Наталья Шнейдер

— Если Генрих Иоганнович откажется — значит откажется, — заключила я.

Но отменять уже объявленное на ярмарке тоже будет некрасиво.

— Я поеду к нему завтра.

— Послезавтра, — сказал Андрей. — Завтра ты будешь спать. Доброй ночи, Анна.

Проснулась я, когда солнце уже перевалило за полдень. На столике у кровати лежала стопка записок. Сверху, отдельно от прочих, — сложенный вчетверо листок, надписанный почерком Белозеровой.

«Анна Викторовна. Сашенька спала до девяти, потом еще после завтрака. Съела бульон и яйцо всмятку, просила еще. Голова не болит, мушек нет. Истечений не больше, чем вчера вечером, жара нет, я трогала лоб четырежды. Егорушка сосет исправно и кричит, когда недоволен. Не трудитесь приезжать сегодня, отдохните. Если что-либо переменится — пошлю тотчас. С. Белозерова».

Я перечитала записку. Все четко и по делу, Софья Андреевна в своем репертуаре.

Остальные записки оказались другого сорта. Поздравления — Светлане, но почему-то через меня. Вопросы о здоровье младенца. Пожелания «всяческих благ и скорейшего восстановления сил после столь трудной ночи» — эта от жены председателя казенной палаты, с которой мы разговаривали от силы дважды. Еще одна, на дорогой бумаге, но с ошибками: не позволит ли ее превосходительство посоветоваться по одному деликатному делу, касающемуся женского здоровья.

Начинается.

Арсеньева приехала, когда приличное время для визитов уже почти истекло. После взаимных приветствий она оглядела меня с головы до ног и поджала губы.

— Выглядите вы, душенька, моей ровесницей.

Я хихикнула про себя.

— Впрочем, говорят, есть отчего, — продолжала она.

— Говорят? — переспросила я.

— О, говорят. — Она устроилась в кресле, расправила юбки и приняла чашку из рук горничной. — Вы ведь знаете, что я сплетница и язва? Не возражайте, знаете. Я и сама знаю. Так что слушайте. Во-первых, вы не дали положить ложку между зубами Светланы Сергеевны после того, как у нее начались судороги, и бедняжка откусила себе язык. Все видели, как она истекала кровью посередь гостиной.

Я фыркнула, едва не расплескав чай.

— Во-вторых, вы приняли у нее роды. Это знают все. Вы зашили, — Арсеньева понизила голос, — то, что обычно не зашивают. И теперь бедняжка еще и не сможет иметь больше детей, а ее супруг, верно, будет в сильной на вас обиде.

Я расхохоталась. Арсеньева сделала губы куриной гузкой.

— Вы зря так веселитесь, Анна Викторовна. Те, чьи горничные водятся с горничной Белозеровой, говорят именно так.

— Но я решительно не вижу поводов для ее мужа на меня обижаться. — Успокоиться не получалось. — Жена без языка не способна перечить мужу. Наследника ему родила. А для остального есть…

— Как вы можете, Анна Викторовна, — с укоризной проговорила она. — Михаил Павлович трепетно любит свою супругу и не позволит себе непотребного поведения. Впрочем, оставим в покое счастливого отца. Дамы вовсе не единодушны. Одни ахают о неприличии: губернаторша — и как повитуха! А две — имен не назову, и не просите — отвели меня в сторонку и спросили. Шепотом. Правда ли, что разрывы после родов можно зашивать. И не поздно ли, если с тех пор прошло десять лет.

Она поставила чашку.

— Я приехала сказать вам: будьте осторожны. Как бы к вам не началось настоящее паломничество.