Книга Попечительница, страница 174 – Наталья Шнейдер

На темном сукне мундира осталось маленькое мокрое пятно.

Андрей заметил его. Потер большим пальцем, словно не понимая, откуда оно взялось. Я опустила ресницы. Почему-то смотреть на это было невыносимо.

Перед тем, как ехать домой, я снова осмотрела Светлану. Пульс восемьдесят. Давление сто двадцать на восемьдесят, держится. Матка плотная, выделения — какие и должны быть, швы чистые. Светлана терпела мои руки молча, только краснела, и я подумала, что у Григория Ивановича не было ни единого шанса ее осмотреть, даже если бы я не вмешалась. Но не вмешаться я не могла.

Егорушка спал в корзинке, засунув в рот кулачок.

Я еще раз объяснила Белозеровой, когда немедленно посылать за мной. Болит голова. Мушки перед глазами. Снова пошла кровь. Родильница начала задыхаться или заговариваться.

— А если жар? — спросила Софья Андреевна.

— Тоже за мной. И за Григорием Ивановичем, как обещали.

Марфа собрала мои инструменты, обернула рыбницу полотенцем и ушла первой — ее должен был забрать Федор. А меня ждал в гостиной Андрей.

Он приехал сам, хотя мог бы просто прислать карету. Парадный мундир успел сменить на сюртук, и от этого вид у него был почти домашний. Он поклонился Белозеровой, спросил о здоровье племянницы и крестника, выслушал ответ так внимательно, будто ему докладывали о состоянии губернских дорог. Потом подал мне руку.

На улице уже смеркалось. Где-то за крышами звонили — неровно, вразнобой. На Светлой седмице на колокольню пускали всякого, кто хотел, и всю неделю город звенел от зари до темноты.

Обычно в карете Андрей садился напротив меня, спиной к кучеру — так было принято, чтобы мужчина ехал на переднем сиденье, — но сегодня устроился рядом со мной. Карета тронулась. Качнулась на повороте, меня мягко привалило к плечу мужа — и я поняла, что отодвигаться не хочу. И не стала. Андрей накрыл мою руку своей.

Ничего не закончилось. Третий день еще впереди. Григорий Иванович напишет в управу — или не напишет. До ярмарки неделя, а врача у нас нет. И неизвестно еще, что уже успели наговорить о губернаторше в каждой гостиной Светлоярска.

Все это я знала. И все это оставалось где-то там, за стенками кареты, за стуком колес по булыжнику. А здесь было плечо под моей щекой, тяжелая теплая ладонь на моей руке и совершенно невозможное, нелепое чувство: со мной ни за что ничего не случится.

Я закрыла глаза. Открыла их, когда карета остановилась. Похоже, я все-таки задремала, а Андрей так и просидел все это время, не меняя позы.

В передней нас встретил Степан. Окинул меня быстрым взглядом и тут же опустил глаза — то ли воспитание, то ли решил, что барыне сейчас не до того, чтобы на нее таращились.

— Ужин барыне наверх, — распорядился Андрей, не дожидаясь вопросов. — Что-нибудь легкое. Горячую воду. И пусть до утра ее не беспокоят. Кто бы ни приехал.

— Слушаюсь.

— Кроме посыльного от Белозеровой, — вставила я.

Андрей посмотрел на меня, потом на Степана.

— Кроме посыльного от Белозеровой.

Степан исчез. Я стояла посреди передней и пыталась вспомнить, что у меня назначено на завтра. Комитет? Нет, комитет в среду. Или в четверг? Ольге я обещала записку насчет репетиции. Типографию нужно спросить про билеты. Приют — у Петьки упражнения для руки, я ведь так и не…