Книга Пышка. Накормлю тебя нежно, страница 39 – Авелина Атталь

Кухня всё ещё молчала. Но в этом молчании уже не было той пустоты, что раньше. Что-то изменилось. Может быть, я. Может быть, просто наступил новый день.

Я посмотрела на банки со специями — на корицу, на ваниль, на тимьян, на мускатный орех, — и впервые за пять дней мне захотелось что-то приготовить. Не для него. Для себя. Просто чтобы дом снова запах домом.

Я достала муку, яйца, молоко. И начала печь сырники. Маленькие, круглые, с изюмом. Те самые, которые он однажды попробовал и сказал: «Сырники — это нечестно».

Я пекла и думала о том, что скажу ему вечером. И не знала. Но почему-то это уже не казалось таким страшным.

* * *

Вечером я пришла в кафе первой. Села у окна, заказала чай и стала ждать.

Он вошёл ровно в семь. Увидел меня, и его лицо изменилось — стало таким, будто он не верил, что я действительно здесь. Он подошёл, сел напротив, и мы оба молчали.

А потом он сказал:

— Лида, я не спал пять дней.

— Я тоже, — сказала я.

И мы посмотрели друг на друга, и я поняла, что, может быть, Витя был прав. Может быть, поговорить — это не так страшно, как придумывать. Может быть, это вообще единственное, что имеет смысл.

Он сидел напротив меня, и я видела, что он действительно не спал. Под глазами залегли тени, которых раньше не было, плечи были опущены, а руки он держал на столе — не в карманах, не скрещёнными, а просто на столе, ладонями вниз, будто показывал, что пришёл без оружия.

— Я не знаю, с чего начать, — сказал он тихо.

— Начни с того, что я видела, — сказала я, и голос у меня был ровным, хотя внутри всё дрожало.

Он кивнул. Посмотрел на свои руки, потом снова на меня.

— Алина попросила встретиться, чтобы обсудить презентацию, — сказал он. — Это правда. Но не вся правда. Она хотела не презентацию. Она хотела поговорить о нас. О том, что было. О том, может ли что-то быть снова.

Я почувствовала, как внутри у меня всё сжимается.

— И что ты ответил?

— Что нет, — сказал он, и его голос был твёрдым. — Я сказал ей, что между нами всё закончилось много лет назад. Что я не хочу возвращаться. Что у меня есть… — он запнулся, — что у меня есть ты.

— А она?

Он вздохнул.

— Она сказала, что я ошибаюсь. Что я не умею быть счастливым. Что я привык к заботе, как к удобной привычке. — Он поморщился, будто эти слова всё ещё сидели в нём занозой. — Она говорила то же, что говорила тебе, я думаю. Она умеет говорить так, чтобы попасть в самое слабое место.

— И ты не отдёрнул руку, — сказала я, и это прозвучало не как обвинение, а как констатация факта, от которого мне всё равно было больно.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было столько всего, что я не смогла прочитать.

— Нет, — сказал он. — Не отдёрнул. Я не знаю, почему. Может быть, потому что был уставший. Может быть, потому что растерялся. Может быть, потому что она сказала что-то, что меня задело, и я не сразу нашёлся. — Он помолчал. — А может быть, потому что я идиот. И я не заметил, как это выглядит со стороны.

— Я прошла мимо вас, — сказала я, и голос у меня дрогнул. — В двух шагах. Вы не заметили.

Он закрыл глаза. На секунду. Потом открыл.

— Лида, — сказал он, — если бы я знал, что ты там, я бы…

— Что? — спросила я. — Что бы ты сделал?

— Я бы встал и подошёл к тебе. Потому что это ты. А она — в прошлом. И я не хочу, чтобы ты когда-нибудь снова думала, что ты для меня — что-то временное.