Книга Пышка. Накормлю тебя нежно, страница 38 – Авелина Атталь

Я отвернулась к окну. В горле стоял ком.

— Я спросил его, — продолжал Витя, — почему он не позвонит тебе. Или не придёт. А он сказал, что звонил. Что писал. А ты не отвечаешь. И что он не знает, что ещё сделать. Что он не может заставить тебя слушать.

— Я не могу, Витя, — сказала я, и голос у меня дрогнул. — Я не могу.

— Почему? — спросил он тихо.

Я закрыла глаза. Внутри было тихо и пусто, и слова шли откуда-то из самой глубины, где было больно даже дышать.

— Потому что я видела их, — сказала я. — В ресторане. Она держала его за руку, а он не отдёрнул. И знаешь, что самое страшное? Они меня не заметили. Я прошла в двух шагах. А они не заметили. Потому что были заняты друг другом. И я подумала… — я запнулась, — я подумала, что, может быть, это и есть его настоящая жизнь. А я — это что-то временное. Что-то, что было между ней и ей.

Витя молчал. Потом сказал:

— Лида, а ты спросила его? Что это было?

— А что он может сказать? — я горько усмехнулась. — Что это было «по работе»? Что она просто «положила руку»? Что он «не заметил»?

— А если это правда? — спросил Витя.

Я посмотрела на него.

— Витя, — сказала я, — ты его защищаешь?

— Нет, — сказал он, и его голос был твёрдым. — Я тебя защищаю. Потому что ты сидишь здесь, в пустой кухне, не готовишь, не ешь, не отвечаешь на сообщения — и думаешь, что так будет лучше. А я смотрю на тебя и вижу, что тебе не лучше. Тебе хуже. И я не знаю, как тебе помочь, потому что я не он. Я не умею говорить красиво... Но я вижу, что ты мучаешься. И я вижу, что он мучается. И я думаю, что, может быть, вам стоит поговорить. Не по телефону. Не сообщениями. А глаза в глаза.

Я смотрела на него, и внутри у меня что-то дрожало.

— А если он скажет то, что я не хочу слышать? — спросила я.

— Тогда ты хотя бы будешь знать, — сказал Витя. — А так ты сидишь и придумываешь. И чем дольше ты придумываешь, тем страшнее становится.

Он был прав. Я ненавидела это, но он был прав.

* * *

Витя ушёл поздно вечером. Перед уходом он открыл термос, налил мне супа и поставил передо мной.

— Съешь, — сказал он. — Пожалуйста. Хотя бы половину. Я старался.

Суп был не очень вкусный. Честно — он был никакой. Витя пересолил, и курица была жёсткой, и я, наверное, могла бы приготовить лучше с закрытыми глазами. Но я съела всю тарелку. Потому что он старался. Потому что кто-то в этом мире всё ещё старался для меня.

А ночью я не выдержала.

Я лежала в постели, смотрела в потолок и думала о том, что сказал Витя. «Он сидел и ел магазинные пельмени. И у него было такое лицо, будто он не понимает, что с ним происходит».

Я представила его — Стаса, — в его идеальном кабинете, с идеальным костюмом, с идеальной осанкой. И перед ним — контейнер с магазинными пельменями. И это было так неправильно, так нелепо, что у меня защипало в глазах.

Я взяла телефон. Открыла сообщения. Последнее было от него, отправленное вчера в полночь: «Лида, я не знаю, что ещё сказать. Я не умею просить. Но я прошу: пожалуйста, дай мне шанс объяснить».

Я смотрела на эту строчку, наверное, целую вечность. Потом набрала: «Завтра в семь. В нашем кафе». И отправила.

Ответ пришёл через минуту: «Я буду».

* * *

Утром я впервые за пять дней встала и пошла на кухню. Не чтобы готовить. Просто чтобы открыть окно, впустить свежий воздух.