Книга Развод в 44. Я отомщу, страница 102 – Юля Шеффер

Наконец нас приглашают в зал. Я выдыхаю и, входя в дверь, которую вновь придерживает для нас Алексей, останавливаюсь, вспомнив:

— Алексей, мне нужно кое-что вам сказать. Не уходите, пожалуйста, после слушания.

— Конечно, — кивает он.

Иду к своему месту следом за Алисой, продолжая ощущать его взгляд на себе.

Машинально обвожу взглядом зал, переглядываюсь с Алисой. На Андрея не смотрю — мне хватило его убийственных взглядов.

Судья зачитывает требования моего иска и того, что встречно подал Невоструев. Соглашается, что условия для проживания несовершеннолетнего у обеих сторон примерно равны — никаких преимуществ в бытовом или материальном плане.

И тогда звучит вопрос, которого еще вчера я боялась больше всего, но и сейчас сердце почему-то екает:

— Алиса Андреевна, с кем из родителей вы предпочли бы остаться?

Секунды превращаются в вечность. Я слышу, как в груди стучит сердце. Алиса встает и смотрит прямо на судью.

— Я хочу жить с мамой. Только с ней. С отцом у нас очень плохие отношения с недавних пор. И если меня оставят с ним, я просто сбегу.

Я едва не подпрыгиваю на скамейке. Оборачиваюсь на Петра Валерьевича, опасаясь, что ее заявление может повредить благополучному исходу. Но решение судьи закономерно:

— С учетом выраженного желания несовершеннолетней, ее возраста и достаточной степени осознанности, суд постановляет определить место жительства Алисы Андреевны с матерью. Встречи с отцом — по предварительной договоренности и исключительно по желанию несовершеннолетней. В случае несогласия — только в присутствии матери, до наступления совершеннолетия.

Дальше я почти ничего не слышу. Мозг, оглушенный, фиксирует только самое главное. Все. Это конец. Нет, не конец — начало. Новое, но такое правильное.

Когда все закончено, тянусь к дочери, и она сама кидается мне на шею. Мы обнимаемся, и я даже не вижу, как выходит из зала Невоструев.

Бог с ним…

Когда мы выходим на улицу, я выпускаю ее руку.

— Иди в машину, хорошо? Я догоню через минуту.

А подойдя к ожидающему на том же месте Алексею, говорю взволнованно:

— Мне нужно рассказать вам, почему Алиса вернулась ко мне. Это важно.

— Согрелись? Так лучше? — голос Алексея звучит тихо, ниже обычного, словно в этом уютном, слегка парном пространстве кофейни он бережно регулирует громкость, чтобы не спугнуть эту новорожденную, хрупкую теплоту между нами.

Я киваю, прижимая ладони к горячей чашке. Они все еще чуть дрожат, но уже не от холода, а от накативших эмоций. От серьезных решений, непростых откровений, от чувства опустошенности и одновременно какого-то нового, странного покоя внутри.

— Да. Лучше, — отвечаю. — Спасибо, что затащили меня сюда.

Он лишь слегка улыбается, но мне кажется — нет, я уверена, успев кое-что понять об этом человеке, — что понимает он больше, чем я озвучиваю. Как понял сразу, что я замерзла, несмотря на то что на все его вопросы и предложения зайти куда-нибудь, чтобы согреться, я энергично отнекивалась, уверяя, что мне не холодно, и я готова и дальше бродить по улицам.

Глупо, конечно.

Уже через полчаса нашей неспешной прогулки по набережной я едва ощущала пальцы на руках, и сколько ни прятала их в рукава — перчаток на мне, конечно же, нет, ведь я приехала на машине, — это не спасало. Щеки пылали от ветра, губы онемели и наверняка посинели... Но признаться в этом я почему-то не могла. Мне казалось это проявлением слабости, а я хотела казаться сильной. Несгибаемой. Потому что признать слабость — значит признать, что мне нужна забота. А я так привыкла держаться.