Книга Развод по собственному желанию, страница 41 – Нелли Наивина

— Некоторые эмоции туда просто не помещаются, — сказала она, уже почти скрывшись за дверью, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала честность без единой капли сарказма.

Виктор остался сидеть на диване один, глядя на программу про путешествия, которую больше не выключал, потому что в этот вечер даже равнодушный телевизор казался частью хорошего дня. Реабилитация подходила к концу, тело медленно возвращалось к прежней уверенности, и вместе с этим возвращалось нечто большее — ощущение, что жизнь после аварии не просто восстанавливается до прежнего уровня, а строится заново, причём в куда более интересном направлении, чем прежний офисный маршрут между совещаниями и отчётами.

Виктор назначил разговор с формулировкой «нужно поговорить», от которой у Марины всегда сводило челюсть — она сама так начинала увольнять сотрудников, знала, чем это пахнет.

— Если ты сейчас скажешь, что мы «слишком разные люди», я оформлю это как расторжение договора и попрошу компенсацию за моральный ущерб, — предупредила она, садясь напротив него на кухне съёмной квартиры.

— Марина. Помолчи одну минуту, — сказал Виктор, и в его голосе не было привычной командной уверенности. Было что-то другое, более неровное.

— Одну минуту молчания? Это что, траур по нашим отношениям?

— Это попытка сказать что-то важное без твоих комментариев на каждое слово.

Марина сложила руки на груди и демонстративно поджала губы, как первоклассница, которую заставили дать обещание.

— Я привык всё контролировать, — начал он. — Компанию, проекты, людей. После аварии я месяц не мог сам налить себе воды, и знаешь, что было хуже физической беспомощности?

— Что?

— Что я разозлился на тебя за то, что ты видишь меня таким. Не на аварию. На тебя. Потому что ты — единственный человек, при котором я перестал притворяться сильным.

Марина открыла рот, чтобы вставить что-то саркастичное, но слова застряли где-то между гортанью и совестью.

— И вот это меня напугало сильнее, чем инвалидное кресло, — продолжил он. — Потому что если ты уйдёшь, а ты имеешь полное право уйти после того цирка со Стасом, я не знаю, к чему возвращаться. Контроль без тебя — просто одиночество с хорошей организацией.

Марина молчала, что для неё было равносильно объявлению чрезвычайного положения.

— Скажи что-нибудь, — попросил он. — Даже сарказм. Я привык к твоему сарказму, тишина меня пугает больше.

— Я думаю, — медленно сказала она, — о том, что ты только что произнёс более честную речь, чем Стас за все восемь лет брака. И это одновременно очень романтично и очень грустно с точки зрения моей предыдущей жизни.

— Это ответ?

— Это начало ответа. Дай мне закончить, я тоже кое-что скрывала.

Виктор откинулся на спинку стула, насколько позволяла спина, и приготовился слушать — впервые за долгое время добровольно, а не потому что физически не мог встать и уйти.

— Я боюсь привязываться, — призналась Марина. — Не потому что ты плохой. А потому что я хороший финансовый консультант и знаю, как быстро активы обесцениваются, если вложить в них душу. После Стаса я решила: больше никаких инвестиций без диверсификации рисков.

— И как твоя диверсификация поживает последние два месяца?

— Плохо. У меня весь портфель в одном активе. В тебе. Это категорически противоречит моим профессиональным принципам.