Книга Туман. Непокорная для бандита, страница 55 – Лина Мак

И что-то мне подсказывает, группироваться нужно было внутренне. Я слишком хорошо его знаю.

Другой человек увидел бы всё того же Матвея: спокойного, собранного, слегка насмешливого. Но я замечаю, как напряжена линия его плеч. Как дёргаются желваки. Как он задерживает взгляд на мне дольше обычного, будто проверяет, действительно ли я сижу перед ним живая.

— Все вопросы решили? — спрашиваю я и снова смотрю в кружку.

Нужно просто снова вернуться к своей привычной тактике: лучшая защита — маска суки и все идут нахер быстрее, чем ты произносишь направление.

— Нет, — хмыкает Хмурый, и что-то мне подсказывает, он уже просчитал каждый мой ход в этой партии.

А я терпеть не могу проигрывать.

— Тогда какого хрена ты здесь? — отвечаю в тон ему, хотя ответ уже знаю.

— Пришёл поговорить.

— Какая неожиданность, — язвлю? Однозначно да! — Зато я не хочу.

— А я не спрашивал чего ты хочешь, — всё тем же немного ленивым тоном отбивает Хмурый.

— С Туманом пообщался, и сразу манеры испортились? — спрашиваю и поднимаю на него взгляд.

— Они у меня никогда особо хорошими не были, Янка-молдованка.

Матвей отталкивается от двери, подходит к столу и садится напротив. Слишком близко. Ставит локти на колени, сцепляет пальцы в замок и молчит.

И это молчание действует на нервы сильнее допроса.

— Ну? — не выдерживаю я.

— Что «ну»? — вот же зараза такая! Бесит меня теперь ещё и он!

— Ты пришёл поговорить. Говори, — стараюсь держать себя в руках, но выходит плохо от слова «совсем».

— Сначала ответь, какого хрена ты сидишь здесь с такой мордой, будто пацана у тебя снова отобрали.

Мои пальцы сильнее сжимают кружку, а сердце замирает ровно на три удара, как перед выстрелом из дальнобойного.

— С Мишкой всё хорошо, — говорю совершенно не то, что внутри. — Мне видео уже показали даже.

— Видел, как ты его смотрела.

— Тогда зачем спрашиваешь? — уже зло спрашиваю. Ненавижу, когда он меня вот так выворачивает.

— Потому что хочу услышать ответ от тебя. Ртом, Яна. Через него люди иногда разговаривают, — в привычной только Хмурому манере, четко и лениво выговаривает каждое слово, будто я зелень неопытная.

— Спасибо, что объяснил. А я всё гадала, зачем он нужен, — язвлю в ответ, а уголок его губ дёргается, но Матвей не улыбается.

— Ревнуешь?

Одно слово. Не моя мысль, не предположение. А слово, и чётко в десяточку. С одного выстрела. Впрочем, как всегда.

— Не говори ерунды, — фыркаю я.

— Ревнуешь, — уверенно повторяет он. — К чужой бабе. К её дочери. К Северцеву. Даже, мать твою, к дому, в котором Мишка смог спокойно уснуть.

— Он мой племянник, — произношу тише, потому что скажу громче, сорвусь.

— А ещё он ребёнок, Янка.

— Думаешь, я этого не понимаю?

— Нет, — спокойное и бесячее. — Думаю, ты понимаешь только то, что обязана его защищать. А всё остальное снова пытаешься запихнуть туда, где у тебя уже дерьма под завязку.

Я медленно ставлю кружку на стол. Если сожму сильнее, погну. А она ни в чём не виновата. В отличие от Хмурого.

— Осторожнее, Матвей. Не стоит меня лечить, — дышу и смотрю уже на командира, как на опасность номер один. — Ты не захочешь проверить, что я могу сделать.

— Проверю, — спокойно отвечает он. — Потому что за четыре года ты ни разу не позволила себе развалиться. Даже когда имела полное право. Я видел, как ты возвращалась после заданий своего ублюдка папаши. Видел, как тебя латали. Видел, как ты отмывала чужую кровь с рук и убеждала всех, что всё нормально. И знаешь, что я делал? — но я молчу, а Хмурый усмехается, только в этой усмешке нет ничего весёлого. — Сжимал зубы покрепче и ждал.