Книга Лучше не знать, страница 70 – Виктория Шмелева

— Что-о? Ах вы… Ах ты дря-ань!

Вот она – плата за преданность и любовь! Чистищев хотел было покрепче схватить Лилию Николаевну, но та извернулась и высвободилась, чувствительно заехав локтем Викентию под дых. Тот охнул и от неожиданности попятился. Девица Озерцева резко развернулась, намереваясь уйти, но вдруг качнулась, приложив ладонь ко лбу. Нога ее поехала на влажной кочке, Лилия Николаевна потеряла равновесие и упала как сноп, угодив затылком прямо на камень. Раздался странный звук – то ли треск, то ли всхлип.

Викентий оторопел. Бывшая невеста лежала неподвижно. Из-под головы ее, покоящейся на валуне, будто на подушке, растекалось густое бурое пятно. Глаза Лилии Николаевны смотрели куда-то вверх, а на лице застыло насмешливо-удивленное выражение.

Чистищев наклонился, приложил ухо к груди барышни Озерцевой, но ничего не понял. Затрещали ветки, сзади раздались торопливые шаги. К дереву с ружьем наперевес подбежал запыхавшийся Демидка.

— Батюшка барин, не серчай, задремал я! Опосля от шума пробудился, – проговорил он виновато. – Глядел-глядел, а знака-то и не дождался. Ох ты, мать-честная! Как же это?

Викентий словно не слышал. Все смотрел, как растекается густое пятно. Слуга бухнулся на колени возле барышни, приложил пальцы к ее шее, подержал несколько мгновений и медленно отнял. Потом стянул с головы картуз и перекрестился.

— Постой, но все-таки как же мы теперь узнаем, живая она или нет? – едва шевеля губами, прошептал Чистищев.

— Эх, батюшка барин, – Демидка глянул на него с укором. – Тут и знать нечего. Таперича точно мертва. Упокой, Господи, ее душу.

Федор Рябинцев

Июль 1979 года

В три года Федор худо-бедно умел говорить, но изъяснялся в основном односложно, а вместо «да» или «нет» просто кивал или качал головой. Задавая вопрос, он обычно указывал на предмет или дергал взрослого за рукав:

— Что? Как? Почему?

В остальное время Федор испускал разные звуки, изображая то животных, то машинки, то другие предметы. Когда кто-то спрашивал, как его зовут, он гордо тыкал себя пальцем в пуговицу на груди:

— Меня-то? Фёдой.

Фамилия Рябинцев ему и вовсе пока не давалась. Матери советовали отвести сына к логопеду, но в Несвитове такого врача не было, а записаться в поликлинику райцентра оказалось почти невозможно: очередь чуть ли не на полгода вперед. Да и не наездишься туда.

Тем летом отец, который тогда еще жил с матерью, взял сына с собой на рыбалку. С ними увязались еще двое соседских пацанов, младших школьников – Колян и Вовчик. Дело было на островке, который в Несвитове назвали Часовенным. Говорили, что клев там отличный. Утро стояло душное, день обещал быть жарким. Отец помог мальчишкам нанизать на крючки червей, расставил на рогатинах удочки, закинул спиннинг и накрыл под старым дубом походный завтрак: бутерброды с «докторской», помидоры и крепкий сладкий чай из термоса.

Мальчишки гомонили, кидали, наевшись, хлеб в воду, чтобы приманить рыб, болтали с отцом. Тот был в хорошем настроении, шутил, прихлебывая то из крышки термоса, то из маленькой коричневой фляжки, которую всегда брал с собой на вылазки. Федор, проглотив свой бутерброд, занялся любимым делом – собирал разноцветные камешки на отмели. У него уже имелась довольно большая коллекция, и мать иногда ворчала: дескать, скоро камни девать будет некуда – хоть на рынке продавай.