Книга Жестокое сердце офицера, страница 106 – Маша Демина

Но все же не удерживаюсь от шпильки:

— Вы что-то хотели?

Так же не глядя на него, вожу ручкой, выписываю каждую буковку, последняя из которых превращается в резкую линию, когда на журнал с лязгом падают ключи.

Дергаюсь и туплю, моргая на связку, прежде чем посмотреть на каменное лицо отца. У-у-у-у. Да он в бешенстве. Федор Степанович его так? Жаль, я не присутствовала.

И если эмоции отца мне понятны, то с ключами сложнее… Что это вообще значит?

— Я очень надеюсь, — он тычет мощным пальцем по стойке, будто по моей голове, — что ты пожалеешь о своем взбалмошном характере. Главное, чтобы не было поздно, доча.

И, оттолкнувшись от поста, он просто берет и уходит!

Нет, нет, нет! Не честно!

Вскакиваю и бегу следом, вставая у него на пути, вынуждая остановиться.

— Что это было, Дмитрий Анатольевич? Вы мне квартрку, что ли, прикупили? — ядовито вырывается из меня.

Отец кривит верхнюю губу, хочет обойти, но я вместе с ним делаю шаг в сторону, упираю руки в бока и вздергиваю подбородок.

— У своего болезного поживешь. Ключики, кстати, передай ему. Невнимательный он у тебя.

Я распахиваю в шоке рот. Это че? Это он, что ли…

О-о-ой…. И тут меня подкидывает от его подлости. Как вообще додумался!

— Ты серьезно украл у человека ключи?

— Я проверял человека, которого выбрала моя непутевая доча. Напился, ключи просрал, а потом что? Ребенка забудет в рюмочной?

Его аж перекашивает от мысли, что у нас возможен ребенок.

— Ты вообще слышишь себя?! — зло шиплю на него. — А если бы ему идти было некуда?! Ты видел, в каком он состоянии был? Таких потом в сугробах находят!

Отец отмахивается, будто я несу чушь.

— Казарма всегда для него открыта. Не драматизируй! Ему не помешало бы пожить с рядовыми под контролем. Я б таких служащих выдрючил…

— Так езжай и дрючь своих! — не выдерживаю я. — Приехал, царь батюшка! Ножкой тут топаешь! Гадости людям делаешь! Тебе сколько лет?! Ведешь себя, как пятилетний ребенок! Ты… ты…

Прикусываю язык, отхожу от отца, обхватываю голову руками и уговариваю себя уйти, но в итоге мечусь, напоминая себе, что я в отделении и в палатах отдыхают пациенты. Сердечники между прочим!

Уф-ф-ф… Встряхиваю руки.

Седативное, ау-у-у? Ты работать собираешься?

— Всего хорошего, доча.

Отец уходит. И все. Мое чувство победы растворяется. Все изгажено. Я тоже злюсь на него и одновременно ненавижу, что все так. Не мужики, а какие-то исчадия ада! Оба!

После визита отца день насмарку, я вся дерганая и голова разболелась, потому что, каким бы тираном Дмитрий Анатольевич ни был, кроме него у меня никого нет.

И еще один раздражающий фактор: в глубине души я знаю, что под всеми этими колючками есть что-то хорошее, ну вот так он проявляет свои чувства и заботу, да, совершенно не цивилизованно и токсично, но просто он такой… Это уже как коррозия на металле — не истребить.

А я хоть и понимаю это, принимать не хочу и не буду, и каждый раз, когда цапаюсь с ним, злюсь, говорю тоже много лишнего, а потом жалею. Как сегодня, например…

Можно ведь было хоть кому-нибудь из нас остаться умнее. Но от осинки не родятся апельсинки, а отец мой вообще грейпфрут.

И моя голова болит еще сильнее от всего этого противного и кипящего чувства вины, я даже хватаюсь за телефон, чтобы позвонить и пожелать хорошего полета или просто попросить его быть аккуратнее, но пальцы не слушаются и номер его не набирают.