Книга Жестокое сердце офицера, страница 109 – Маша Демина

Провожу ладонью по лицу. Сердце колотится. Выдыхаю, но не выдыхается, тело агонизирует между адреналином и упадком сил. Оно не понимает, бодрствовать ему или рухнуть плашмя на пол.

Спускаюсь к терминалу с кофе, беру двойной американо. Не лучший выбор, но другого не имею. Башка никакая, гудит, и я плохо воспринимаю реальность, будто нахожусь где-то между, в другом измерении.

В тот самом, где я оставил Красивую. Еще и нарычал.

Херню натворил, да?

Да.

Но сейчас я разрешаю себе не думать об этом. Не до того. Ну вот так бывает, когда все сваливается и кажется, что голова вот-вот лопнет от перенапряжения. Еще похмелье это гребаное.

Ты же подождешь, Красивая? Я все объясню и покаюсь за грубость. Позже.

Сейчас, уже остановившись и отдышавшись, я чувствую, как меня после всего пережитого за последние двадцать четыре часа просто с ног ломит. Хочу упасть в горизонтальное положение и чтобы все закончилось.

Хотя бы кратковременную амнезию. Пока не высплюсь и не приду в себя. Но это слишком роскошно, и я не могу себе такое позволить. У меня два дня в увале. Хотя, если бы не новости о матери, я мог бы уйти в другой увал. Все же военные тоже люди, и человечность в них имеется. Отпустили.

Допиваю кофе, сминаю стаканчик в руке. Падаю на скамейку. Упираюсь локтями в колени и свободной рукой сжимаю онемевший затылок.

Выдыхай, Ярцев, выдыхай. А то рядом с матерью ляжешь, тогда точно ее не откачают.

Не выдыхается, и в груди все вязко закручивается узлом. Потому что мне страшно.

И в голове, как назло, ни одного хорошего исхода. Сплошная антиутопия. Дичь просто. Не могу думать ни о чем другом. Я завис в пиздеце, происходящем со мной. Но именно сейчас на все плевать, все решаемо, и я все решу, вот только когда дело касается того, на что ты не в силах повлиять, это ломает тебя иначе. Выворачивает. Душит.

К матери так и не пускают. Завтра.

Еду домой. В частный сектор на окраине пригорода.

Из такси выхожу за пару поворотов до своего адреса, хочу пройтись. Подышать. Поздно уже, но фонари хоть работают, и я обхожу грязь и лужи. Соседская собака встречает лаем, бестолочь, не узнала.

Подхожу к невысокому забору, через который высовывается морда овчаро-лайки, и, когда я подаю свист, узнает. Старый дурень начинает елозить, скулить, стричь ушами.

— Бурый, ты че народ будишь. — Треплю его за ухо, он кайфует, язык на боку. — Тише будь.

Погладив по макушке, ухожу, оставляя за собой звон цепи и тоскливый скулеж.

Захожу в свою калитку. Топот по плитке разлетается эхом по небольшому двору. Дома свет приглушен. Не успеваю постучаться, как отец открывает и его хмурый взгляд хладнокровно застывает на мне. Я даже теряюсь с ходу, а в следующую секунду он молча уходит, оставляя дверь открытой. Заебись.

Может, мне лучше в отель?

Но, сцепив зубы, я захожу в дом. Снимаю ботинки. Половицы скрипят под ногами, в нос проникает запах из детства — аромат смолы, который появлялся всегда, когда отец что-то мастерил.

Сейчас, видимо, тоже, потому что он закрывается в своей мастерской, а я стою как идиот на пороге.

Вроде и дома, а вроде и нет, как чужой. Просто похожий пацан из фоторамок, которыми мать увешала всю гостиную.

Странное чувство. Бред! Из-за кого?! Из-за Алены? Да. И я ничего не могу с этим поделать. Она, как паразит, пробралась в мою семью и выжила меня из нее. Именно такие ощущения. Сначала она сломала меня. А потом сломала все между мной и родителями.