Книга Жестокое сердце офицера, страница 104 – Маша Демина

— Головка от часов «Заря». Закрой рот и скажи, где тебя носит, Ярцев?!

Закрыть рот и сказать. Охуенная задачка!

Где? Да я сам ни в душе!

— Кто не умеет говорить, тот должен хорошо пиздеть. От тебя ни одного, ни второго, Ярцев. А если вместо головы у тебя задница, информацию нужно в записной книжке иметь. Жду объяснения в рапорте. А сейчас жопу в руки и на плац. Будем тебе прививать любовь к строевой подготовке. Не хочешь жить, как человек, будешь по уставу.

Скидывает.

Тяжело сглатываю. Смотрю на время.

Почти девять…

Ахуеть.

Обхватываю голову руками. Пойдем от обратного. Похмелье знатное, значит, где-то я накренился. Но где? С кем?

Ерошу жестко волосы, ловлю вспышку боли в костяшках, отрываю от головы руку, осматриваю. Дрался? Но с кем? Ой, мля-я-я-я. Нихера не помню.

А вспоминать некогда.

Встаю в поисках одежды, меня пошатывает, и вдруг я замираю, получив вспышку флешбэка. Я здесь был.

Шкафы, тумба, стол, стулья… а посередине амбал, замахивающийся на… Красивую! Точно! Красивая!

Морщусь от ощущения, будто мозги кто-то сверлит. Но нет, это сверлят где-то там… Где? В общаге я, мать ее.

Отрывистые воспоминания по кусочкам складываются в пазл.

Как я побежал вслед за Красивой. А чего побежал? Обидел, да, что-то ляпнул. Хотел извиниться, а тут ее папаша выбесил. А дальше уже плохо помню. Помню, на улицу вышли, потом куда-то зашли, тепло, музыка приглушенная и стопка за стопкой.

Ну давай, салабон, покажи че стоишь?

Ага, ловил меня на слабо. А я ж выебнуться хотел. А в итоге меня старый мудак вые… накидал. Может, и я его? Черт его знает, там брешь в воспоминаниях. Помню только, как на улице мерз. А почему? Потому…

Очередная вспышка озарения бьет в пах пошлыми кадрами, как я Красивую в душе…

Твою мать.

Тру лицо ладонями, скалюсь, у меня встает. С похмелья хочун жесткий, мне достаточно эха шлепков наших тел, бедер, картины, как я пальцами трахаю ее в рот…

Зажмуриваюсь и шиплю сквозь зубы.

Некогда, блядь!

Хватаю влажные трусы и натягиваю прямо на стояк. Охладись, приятель!

А меня аж судорогой прошибает. Сцука!

Вещи мои аккуратно сложены, но хватаю я их неаккуратно, и каждое движение ударом по голове.

Я вообще будто еще пьяный и выхожу из комнаты Красивой, как в тумане. Перед глазами все расплывается. Подташнивает. Херово — пиздец.

А мне сейчас будут прививать любовь к построениям.

Скорее бы этот день закончился.

Но он только начался, Ярцев.

Телефон опять вибрирует в кармане, отвечаю на ходу, вырываясь на свежий морозный воздух. Ух, блядь. Мне б щас лицом в сугроб, но…

— Денис, привет, — тонкий голосок действует похлеще ледяного сугроба. — Это Алена.

Да понял я кто.

— Не бросай только, я знаю, что ты не хочешь меня слышать, — начинает она нервно тараторить, — но я звоню, чтобы сказать… твоя мама в больнице. Приступ…

Бах! В глазах темнеет. Голос на том конце троит. Это че, розыгрыш какой-то? Что за ебнутое утро?

Работа моя начинается не с отделения, а с дерьмового настроения и кабинета всеми уважаемого главврача. У Федора Степановича настроение тоже не ахти. Сидит весь надутый, читает что-то на экране компьютера. Тарабанит пальцами.

Ну что там?! Ерзаю на стуле. Извелась, блин, уже вся.

— Федор Степанович, ну не молчите!

— Ну а что тут скажешь? — разводит он руками. — Папенька ваш негодует. Требует вашего возвращения. Аргументированно. Не хочется мне с ним конфликтовать. По-отцовски я его понимаю.