Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 167 – Владимир Короткевич

— Загадками говоришь, – сказал Гончаренок.

— Да.

— Ну, дальше, – торопил Высоцкий.

— О попытке взлома моей квартиры, о «моей» записке к Марьяну я говорить вам ничего не буду. И без того длинный рассказ. Не знаю также, что вас вело ко второй башне. Наверное, логическое продолжение, проекция на будущее моих поступков. Но третьей башней я вас на какое‐то время сбил с панталыку.

— Ненадолго, – сказал Высоцкий.

— Правильно. Иначе вы бы мне там могилу не готовили. Тогда бы последней жертвой был не я, а Лопотуха. Слишком уж вам слова врача не понравились, что тот Людвик может очухаться, прийти в себя… Да, многое происходило. О многом я не знаю, как не знаете и вы.

«Тянуть больше незачем. Да я и устал. Очень устал душой. Скорее бы, действительно, конец. Продлевать эту комедию нет ни сил, ни желания».

— Вас так или иначе поймают. Рано или поздно. И тогда все будут отмщены. И я тоже.

— Да нет, – сказал Высоцкий, – пока суд да дело, перед нами открыт путь. И когда мы возьмем все в свои руки – молодчики вроде вас не понадобятся.

— Некоторые и прежде говорили это. Где они? Но если это, к общему несчастью, и случится, вот тогда мы по-настоящему и понадобимся. Да те, кого сейчас не принимают всерьез (с разных сторон) любители и знатоки «дела».

— Это еще почему? – повысил голос Гончаренок. – Пока мы здесь хозяева. И со временем будем хозяевами полными. У нас здравый смысл.

— Не будете, – сказал я почти спокойно. – Думаете, Божеские и человеческие законы отменены в пользу этого уголка или какого‐нибудь другого на земле? Лишь потому, что мы родились здесь? А какой‐то там Гитлер в Германии? А Власов в России? Нет, эти законы нигде не отменяются. Корабль ваш слишком стар и сейчас летит на рифы.

— Так что же нам, беднягам, делать? – с ложным отчаянием спросил Высоцкий.

— А надо было с детства учиться честности, которая в том житейском море вместо навигации. Изучать ее, и жить, и плыть себе. Или презирать ее, и тогда – будьте вы прокляты во веки веков!

— Что ж, поговорили. – Высоцкий вынул из кармана пистолет.

Я готов. Мне почти не страшно. Так, вроде немного сосет под ложечкой. Но тут я поднимаю глаза.

…Далеко-далеко, за тьмой, за лунной мглой, горела искра костра. Как же я мог не подумать о ней?!

«Выхода! Выхода любой ценой, кроме унижения!»

Он прицеливался. Прицеливался и я. Мне надо было только, чтобы он утратил спокойствие, чтобы рука у него не была твердой.

И потому я пустил в ход последнюю свою догадку, почти граничащую с уверенностью:

— Что ж, до скорой встречи, Высоцкий… И ты до скорой встречи… Бовбель.

— Что-о?!

— Бовбель! С двойной бухгалтерией. По доходам и по трупам. Передрожали вы, бедняги! Что, Бовбель, все эти годы не пил, только рот водкой полоскал?

— Догадался, – хмыкнул Гончаренок-Бовбель. – А как же.

— Ясно, убежал ты тогда болотной тропой. Одному тебе известной. Один убежал. А друзья-свидетели накрылись. Тоже двойную бухгалтерию вел? Со своей бандой и с немцами? А ты, Высоцкий, не макал ли пальцев в кровь повешенных в Кладно? Архив вам был нужен. Деньги – обоим.

— Ну вот, – прервал Высоцкий. – Тут тебе и конец. Мало мы вас, гадов, перешлепали.

— Грязная вы падаль… На что надеетесь?

Пистолет рывком поднялся вверх, потом начал опускаться. И тут я откинулся назад и упал на валун. Упал на правый бок (упаси бог, только не на руку!), клубком, как надо падать с коня, откатился подальше от камня.