Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 149 – Владимир Короткевич

Но долго думать об этом не хотелось. Ночи приходили снова с молодой луной, которая толстела и взрослела и вот-вот должна была превратиться в полнолуние, чтобы щедро отдать земле весь свой свет. Солнце отдавало этой земле благотворную ласку. Утром будил это солнце жаворонок, вечером усыплял соловей.

Ученые – дуралеи, а зоологи и орнитологи вообще вислоухие. Ведь они (ученые) относят их (соловьев) к отряду воробьиных (правда, подотряда певчих), таких же, как вороны, сороки, сорокопуты и другие подобные субъекты. Довольно странно! Я никогда не сажал бы в клетку соловья, но что касается вороны – тем более.

…Вот так я и шел под этим небом, которое все больше заливалось лазурью, обещая погожий теплый день.

Было еще так рано, что по дороге от плебании до Белой Горы я не встретил ни одной живой души. Никто еще даже не копался во дворах. Никто не отдернул занавеску, провожая меня взглядом.

Я думал, что мне понадобится лезть на городище, чтобы разбудить Сташку, однако, подойдя к подножию поросшего травой пригорка, – к своему удивлению, – увидел, что она уже там. Сидит на какой‐то чурке, неудобно вытянув длинные ноги. В легком пестром платье, в тонкой кофточке, накинутой на плечи. Ожидает.

Глаза слегка запали, видимо, от усталости, губы легко улыбаются. Никогда еще не была она мне столь дорогой, как в этот момент. Никогда не была такой желанной.

— Доброе утро! Как твои?

— Дрыхнут еще все, даже Генка. А у тебя?

— Десятый сон дохрапывает Мультан. И Вечерка с ним. Нет, надо‐таки делать ноги. И туда добираются.

— Все равно ведь завтра уедешь.

— Эт‐то я еще погляжу. Как некоторые люди будут себя вести.

— А Вечерка?

— Вечерку отошью. Это ведь сидят вчера. Тут жена Вечерки приплелась. «Ну, выпили. Хлестнули», – говорит дед. «Частое твое хлестанье, – говорит жена Вечерки, – как бы не повредило часом». Тогда Зелепущенок только рукой махнул: «Слушай ты жабу эту, мало ли что она верещит».

— Ну а вы что на это?

— А я сижу и думаю: «Вот это действительно мужское отношение к женщине. Не кто‐нибудь. Пан и властелин».

— Д-да, мужики здесь серьезные. Чудо-богатыри.

Мы спустились на дно моего раскопа в третьей башне. Шесть плоскостей, шесть углов. Потолок – он же пол второго яруса – частично обвалился, как и часть внутренней облицовки стен.

Я промурлыкал это себе под нос, но она услышала, покосилась на меня.

— «Поэзия есть Бог в святых мечтах земли», – процитировала она кого‐то ^[190].

— Это еще что, – в тон ей сказал я. – Тут иногда люди с Олимпа, мэтры с устойчивой репутацией, такие бессмертные шедевры выдают, что начинающим поэтам и не снилось. Например, кто‐то там взрастил…

Не верите? Сам читал. А размер стиха такой, как будто рекордный лен взрастить – все равно что «Калинку» отплясать. Дают братцы.

— Ну, глупость – привилегия не только таких братцев. Знаете эти памятники войне: стоит на одном колене гипсовый солдат, покрашенный «серебряной» краской из алюминия? Одной экспедиции их надо было описывать, в какой деревне и на каком перекрестке который. А они одинаковы, где тут различных вариантов описания добиться. Так они один придумали: