Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 148 – Владимир Короткевич

— Кочерыжку передаст вам Щука, – неожиданно сухо сказал он, – и нет в том моей вины, что со мной целый день таскались люди, что вплоть до этой минуты нам с вами не удалось побыть одним. Что ж, грызи кочан сейчас: Герард твой приказал долго жить.

— Какой Герард?

— Ну, твой. Пахольчик, из табачного.

— Каким образом?

— Нашли в закрытом киоске. Отравился.

— Третий? Одинаковая смерть. Чем отравился?

— Каким‐то очень сильным растительным ядом.

— Каким?

— При экспертизе… Словом, некоторые чисто растительные яды нельзя распознать. И противоядия от них также нет.

— Еще что?

— Дворник ваш, Кухарчик, в тот же день…

— Что?

— Череп проломан каким‐то тупым орудием. Сделали операцию. В сознание не приходит. Врачи не обещают, что будет жить… Ну, что ты будешь делать?

— Я тебе уже говорил. А ты?

— Пойду с органистом и Лыгановским на рыбу. Он хочет ехать завтра вечером обратно. Загрустил что‐то.

Хилинский встал на ноги.

— Да, братец. Все более сложно, чем мы думали.

— Я вот думал…

— Пре-екрасное занятие. Постарайся не бросать его до самой смерти.

И ушел.

А я снова направился в свою комнатку, к своему столу, раскрыл блокнот и дописал:

24. Смерть Герарда Пахольчика. (Кому он мешал, этот чудак со своей киоскной философией? Разве что был свидетелем чего‐то? Чего?)

25. Возможно, смертельные повреждения черепа у Кухарчика. (Кто? За что?)

На этом блокнот с результатами моего разгрома можно было захлопнуть.

Разгрома? Ну нет. Слишком жирно будет! Слишком это подлая штука – безнаказанность! Слишком тугой клубок сплелся из всего этого: седой древности и недавней (для меня) войны с ее «санитарными акциями» над сотнями безвинно убиенных, с давними убийствами и убийствами совсем недавними, со смертью женщины, которая хотя и обманывала, но все‐таки по-своему любила меня.

И со смертью моего друга. Лучшего из наилучших друзей на земле, великого и в поступках, и в страданиях человека.

Я должен не только сделать все возможное, чтобы помочь распутать клубок гнилых, гноем и кровью, ложью и изменой залитых деяний.

Я обязан, если это только возможно, отомстить. Да, отомстить, хотя никогда не был мстительным. Отомстить не только полной мерой, но и стократ.

Чтобы он или она содрогнулись от ужаса, прежде чем снизойдет на них последняя Неизвестность, последнее Ничто.

Ведь произошедшее и происходящее – это уж слишком. Мы еще посражаемся. Мы еще поборемся.

Мы еще попрыгаем, как одна из двух лягушек, попавших в кувшин с молоком. Одна сложила лапки – все равно конец – и пошла ко дну.

Но вторая была – смешно сказать – более человек, нежели некоторые люди. Ведь она сражалась даже в безнадежности. И сбила лапками островок из масла, маленький плацдарм жизни.

Тихое, слегка заспанное, все в сером свете вставало над Ольшанкой утро. Трава была от росы – как студеной дробью кто‐то густо сыпанул. Я шел и, как в детстве, нарочно шаркал ногами, чтобы за мной оставался непрерывный темно-зеленый след. Хотя бы на минутку, пока не взойдет солнце. А оно должно было вот-вот взойти и своим ласковым, теплым, еще не жгучим, как в июле, дыханием за несколько мгновений подобрать росу. Словно стереть преходящий мой след на облике земном.

А и действительно, что от меня останется через несколько там лет? Статьи, которые мало кто будет читать? Пара книг, которые помусолят в рукахнемного дольше? Круговорот вещества в природе? Ну, разве что. Однако никто не узнает меня ни в травинке на сглаженном холмике, ни в красной ладошке кленового листа, падающего на склон горы.