Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 116 – Владимир Короткевич

…Окончилось кино. Молодежь осталась на танцы, взрослые, немного посмотрев их, пошли утоптанной дорогою домой.

— Останемся? – спросил я Сташку.

Она отрицательно покачала головой и повернула на тропинку, ведшую напрямик: вначале пригорком, потом молодыми зарослями липы, дубняка и берез, потом между ив, перевитых лианами ежевики, потом в низинку-вымочину, такую себе дышащую на ладан поляну-болотце, а потом, через невысокую гряду, сразу к костелу замка и Белой Горе.

Мы шли молча. Я был уверен: она тоже думает о том, что возникает между нами и чему нельзя давать воли.

Защелкал соловей в зарослях, поначалу «пёк» сало, а потом аж захлебнулся от вкуснятины и наслаждения: «тць-а», тць-а» – причмокивал.

Стася нарушила молчание первая:

— Какие у вас смешные случаи жизни связаны с кино?

— Да вот… Ага, один пришел в голову. Как я открыл итальянский неореализм. Отношение к итальянским фильмам у меня после войны было… ну, как ко всем, взятым «в качестве трофея после победы»… Может, они и не итальянские были, – я говорил это с облегчением, потому что вот, наконец, мы нашли о чем беседовать, – но обязательно толстый Джильи поет что‐то лакричным голосом, или графы с графинями от чего‐то там страдали. Словом, я перестал на них ходить. И вот однажды у меня была очень важная встреча как раз во время последней пары лекций. А раз так, то я и двумя первыми решил манкировать. Домой идти – далеко и неудобно. Брожу по улицам. Дай, думаю, в кино схожу. Афиша висит: «Устин Малабази». Ну, думаю, грузинское что‐то, вроде «Георгия Саакадзе». Ну, на грузинский можно сходить. Да еще если исторический: о-го! Пошел! И тут надпись на экране: «Италия». Чуть было не плюнул и вон не ушел. А потом название: «У стен Малапаги». Один из первых неореалистических, которых я, и насмеявшись, и наплакавшись, слова даже этого, «неореализм», еще не зная, потом никогда не пропускал.

Она звонко засмеялась, тихим и ласковым смехом.

— Так я и открыл… Стой! Стой, ни шагу!

Мы были как раз в самой котловинке. Луна то ли уже совсем сошла на нет, то ли, краешком на последнем дыхании, всходила позже, и в мокрой низине было почти совсем темно.

Разве что от неярких весенних звезд доходило какое‐то подобие света. И в этой темноте я скорее почувствовал, чем увидел, как от ствола черной ольхи отделилась не менее черная фигура. Двинулась к нам.

— Кто здесь? – как можно спокойнее спросил я.

Тень по-прежнему двигалась молча. Мало того, справа от темной стены зарослей отделилась вторая. Идти дальше было нельзя. Я покосился назад: еще две тени отрезали нам постепенно дорогу к клубу.

Бросаться в заросли тоже было нельзя: болото, пускай себе и неглубокое, пускай по колено или по пояс – не убежишь, голыми руками возьмут. Если только эти – а вряд ли – собирались обойтись голыми руками.

Какой же я дурак! Как я мог забыть об осторожности! Не пойти с людьми. Пойти здесь, да еще с девушкой, да еще зная обо всем клубке тайн, который свился в этом гадючьем гнезде.

Они приближались в тяжелом свинцовом молчании. Сейчас набросятся сразу вчетвером, и тогда уж ничто не поможет.

«Все. Это конец».

И тут один из них, подходивший сзади и слева, допустил незначительную ошибку: бросился на несколько мгновений раньше. Я сделал небольшой прыжок в сторону и ребром ладони рубанул его по тому месту, где должно находиться адамово яблоко.