Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 115 – Владимир Короткевич

Что мне оставалось делать? Переброситься парой каких‐то пустых слов, а потом ляпнуть ни с того ни с сего:

— Давайте сегодня в клуб сходим. Кино, говорят, новое.

— Давайте, – согласилась она.

И это обычное согласие, которое ни к чему не обязывало, поселило во мне такую беспричинную радость, что я не заметил ни Ольшанского, о чем‐то говорившего с Лопотухой, ни Высоцкого, который встретил меня у самой плебании и протянул квадратик сложенной телеграммы.

— Вот, на почте был. Зачем, думаю, человеку напрасно в Ольшаны переться?

— Спасибо вам, Игнась Яковлевич.

Он ушел. А я несколько раз перечитывал напечатанное, не улавливая никакого смысла, пока не сосредоточился. Телеграмма была от Щуки: «Выезжай. Нашел много интересного, нашел человека, который многое знает о том деле в тридцать девятом. Андрей».

Боже мой! Какая это все была чепуха по сравнению с тем, что переполняло меня!

Клуб, куда мы пошли вечером, был из тех клубов, какие есть и до сих пор в бывших отдельных колхозах, а нынешних «бригадах», «пригородах» центральной усадьбы. Там чуть не всюду понастроили уже новых двух-, а то и трехэтажных зданий со зрительным залом, библиотекой-читальней, комнатами для репетиций и черт еще знает с чем. А в таких, «приселках», в ожидании лучших времен и лишних денег, клубы так и остались обыкновенными, разве что по какой‐то причине более просторными, хатами, в которых роскошнее.

В Ольшанке таким «клубом» был старый дом священника, стоявший немного в стороне от деревни, на пригорке, рядом с руинами церкви, разрушенной в войну прямым попаданием бомбы. Довольно большой зал с будкой киномеханика и несколькими мини-комнатушками для гримирования и разного реквизита за сценой, на которой во время киносеанса вешали экран. И еще комната, поменьше, служившая зимой и в дождь фойе и танцевальным залом. Летняя танцплощадка была под старыми поповскими липами, на пустой площади, возле которой сям и там доживали свой век корявые и замшелые, давно уже не плодоносящие от старости яблони.

Сюда даже электричества не удосужились провести то ли в ожидании нового филиала-здания, то ли еще по какой причине, и когда на пригорке под вечер начинал тахкать движок – всем без всяких объявлений было ясно, что в клубе кино, спектакль или танцы. Ведь работающий движок было слышно в вечернем затихшем воздухе далеко, в самых окраинных хатах.

Честно говоря, я не помню, ни какой фильм шел, ни кто из публики присутствовал. Почему‐то отметил глаз только Генку Седуна да «сиамских близнецов» – Шаблыку и Змогителя.

Кто‐то бегал по экрану, звучали выстрелы, мелькали поцелуи и слезы. Признаться, я и не смотрел туда, а косился на тонкий в полумраке профиль Сташки и благодарил Бога, что впереди сидел какой‐то верзила и я «вынужден» был, «чтобы что‐то видеть», наклоняться в ее сторону, касаясь рукой ее руки, а иногда плечом ее плеча, хотя, конечно, с таким же успехом мог бы наклоняться к соседке слева.

Боже, какое это было счастье – простое, словно неумышленное, на мгновение, прикосновение! И Боже, как я, опытный и бывалый человек, напоминал сейчас себе самому того восторженного, робкого и увлеченного щенка, каким был давным-давно, когда эта, сидящая рядом, была еще ребенком.

И потому я не мог быть иным. Потому мудрая природа так и распорядилась.