Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 114 – Владимир Короткевич

— Ну, Ганна… Ну, Сташка… Ну, Гордислава… – Я глажу ее волосы. – Теперь все, теперь все будет хорошо…

Но мысли мои не здесь. Я думаю. Станкевич отпустил сбежавшую жену князя. Понятно: не те времена, когда за прелюбодейство казнили, хотя и такое кое-где еще случается. И всем известна его «симпатия» к князю Ольшанскому. Ну и еще: не знал, что под плащом я, Валюжинич. А может, знал? Много рассказывали и о «любви» Станкевича к поступкам короля Цикмуна ^[150], хотя судья и помалкивал. Знал. Наверняка знал. Потому и отпустил. Не знал только, что во вьюках на спинах запасных коней. Если бы знал – сухими не вышли бы.

А теперь что? Теперь определенно спасены. Шесть наших миль, двенадцать польских. Во тьме ночного леса это часа четыре туда (без света), да проводы на дорогу к замку, да если бы задумали снова гнатися – еще три с гаком – четыре часа. Первые три часа мы можем запутывать следы, еще пять часов во весь дух скакать прочь из его земель. А потом понесет нас река в извечно вольный наш Неман. Спаслись.

Так откуда такое болезненное, такое тревожное предчувствие того, что ожидает какая‐то неминуемая, неотвязная угроза, какая‐то неотвратимая беда? Может, стоило бы возвратиться и отдаться под защиту судьи, под щит его имени? Нет, тогда, может, и остались бы в живых, но деньги восставших, оружие, обещанное за эти деньги, – ничего бы этого не было. Умри, но отдай тем, кому они и меч, и жизнь, и возможность сражаться.

— Скачем! Что есть духу, Гордислава!

Кони немного отдохнули, и теперь не нужно загонять их. Ветви хлещут по лицам, лес все гуще и гуще. И в этом одна из надежд, хотя страшное и – подсознательно – неизвестное ждет.

…Тело на весь мир. Идут по гульбищу дама с черным монахом.

Ясно… Ясно… Я схожу с ума, схожу с ума… И не трепещу, как сказал кто‐то:

…Ох, как болит голова. Моя дверь открыта, и дверь в сторожку Мультана открыта, а за ней серое туманное утро, мириады почти невидимых капелек воды, которые порой сталкиваются с неслышимым звоном и свисают на жердях забора, оседают на траве, запутываются в паутине и делают ее радужной, когда взойдет несмелое солнце.

— И что это такое? – ворчит из сторожки Мультан. – Стонал всю ночь, разговаривал во сне, даже зубами скрежетал. Находятся вот так по солнцу целый день без шапки, голову напечет, едят не вовремя, накурятся, насосутся этой сивухи, выпьют еще гадости какой‐нибудь.

— Я не пил.

— Да я не против, чтобы пил. Я против, когда без меня. Вот ступай ополоснись, да возвращайся побыстрее картошку жареную есть, да иди по своим делам.

…На речке легкий туман стлался, слегка оторвавшись от воды. Заползал прядями в лозняк и исчезал там. Я бухнулся в еще прохладную воду, вынырнул и увидел на противоположном берегу Сташку. Видимо, уже искупалась, но все равно стояла с полотенцем на плече, грустная, усталая и как будто заспанная. И боль моя стала легче, ведь теперь болела не голова. И чувствовал я самое банальное, чуть не до слез, умиление и самое банальное чувство в мире. Любовь.

И я понял, что, конечно, буду молчать. И понял одновременно, что ничто в мире уже не сумеет вырвать это, огромное, из моей груди. Никто не поможет, никто не избавит меня ни от него, ни от безнадежности.