Книга Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2, страница 37 – Николай Новиков

Бенедикт смотрел на него ещё секунду, покручивая чётку.

— А культиста он как убил?

— Вытащил в место с малым контролем… да растерзал, — улыбнулся Освальд.

— «Растерзал»?

— Это же сон, преимущественно его. Всякое туда воплотить можно.

Бенедикт хмыкнул, сложил лист вдвое и сунул за пазуху. Ещё около десяти минут они с коллегой обсуждали произошедшее, фиксировали в уже отдельном отчёте для Бенедикта, а затем попрощавшись, разошлись.

Освальд ещё какое-то время сидел неподвижно и слушал, как шаги затихают в коридоре, потом на лестнице, потом растворяются полностью.

Он выдвинул нижний ящик стола. Ящик заедал, как всегда, и пришлось дёрнуть его на себя с подъёмом вверх, привычным движением.

Под стопкой пустых бланков лежал ещё один лист.

Отчёт исписанный его же почерком, плотным и мелким, без единого отступа, со стрелками, которые тянулись от строчки к строчке, и набросками на полях. Он разложил его перед собой и долго смотрел долго, снова погружаясь в раздумья.

Потом взял за уголок и поднёс к свече.

Бумага вспыхнула снизу. Огонь пополз вверх по строчкам, съедая слово за словом, набросок за наброском, а Освальд держал лист, пока пламя не дошло до пальцев. Запахло палёным. Он разжал руку, только когда зашипела кожа.

Несгоревший угол упал на пол.

Перед тем, как поднять кусок бумаги и окончательно избавиться от последней физической улики, священник в последний раз посмотрел на единственную уцелевшую строчку. Краткий вывод из всего, за чем он наблюдал.

'Луна и Предел относятся к нему благосклонно. Слишком.

Леонард — не человек'

И вздохнув, священник поджигает кусок бумаги.

* * *

Обратно я ехал в кэбе.

Вечер, дождь лупит по крыше, колёса шлёпают по лужам, а город за окном весь мокрый и серый как половая тряпка.

Амелия едет со мной. Куратор, как-никак, чтоб её!

Однако сейчас я не жался и не пытался к ней притереться. Коты, должен сказать, весьма злопамятные существа. Так что поделом этой охотнице.

Я чувствую тепло, которое от неё идёт, при том меня трясёт так, что колени стучат друг о друга. После Кошмара холод стал злее утреннего, он теперь не просто сидит под рёбрами, а лезет в пальцы, в зубы, в загривок.

Но к девушке я уже не придвигаюсь.

Амелия коротко косится на меня и… ничего не говорит. Как обычно. Ну конечно.

СКОЛЬКО Я МОГУ ЖДАТЬ⁈

ТЫ ОТДАЛ ЕГО СВОЕЙ ФЛЕЙТЕ. МНЕ НЕ ДОСТАЛОСЬ!

Своей. Слышали? «Своей» флейте. Он это сказал так, будто и флейта его, и культистка его, и память её тоже его, а я так, квартирант, который без спросу взял хозяйскую посуду и даже не помыл. Ох, обиделся он, бедненький. Взял у него воспоминания жертвы поиграть, называется.

«Тебя не смущает, что мы были… ну… во сне? Выдуманы буквально. Всё что там было — не…»

НАСТОЯЩЕЕ! В КОШМАР ПОПАДАЕТ И ДУША, И РАЗУМ!

ТЫ УБИЛ ЕГО РАЗУМ, ХОТЯ МОГ СКОРМИТЬ МНЕ И ДУШУ!

«Ой, да ладно, ты реально обиделся⁈», — я закатываю глаза, на что Амелия снова переводит взгляд, замечает и медленно отворачивается, ещё пуще прежнего, — «Ладно, ладно. У меня завтра задание на демонов — дам их сожрать»

ДЕМОНЫ — ГРЯЗЬ. ХАОЛИТ, МЯСО, ПЕНА.

МНЕ НУЖНЫ ЛЮДИ. ИХ ДУШИ!

И на этом слове меня прошибает так, что зубы клацают. Громко, на весь кэб, будто я сижу голым в сугробе. Пальцы сводит, изо рта выходит пар, и я вцепляюсь в край сиденья, чтобы не трясло хотя бы руки.