Книга Рассвет русского царства. Книга 13, страница 31 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

У старого колодца на горной дороге я велел поставить золотую чашу. Мол, пей, путник, и ставь на место, и чаша простояла шесть лет. Вор в моей земле перевёлся, как переводится волк там, где охотник не ленится. Купцов я не давил, дороги стерёг, судил быстро и одинаково — что боярина, что последнего нищего. Страна вставала с колен.

В пятьдесят девятом я перестал платить дань. Рассказывают, будто я велел прибить османским послам тюрбаны к головам гвоздями за то, что не сняли шапок перед господарем. Врут, но наполовину.

Гвозди были короткие.

А зимой я перешёл замёрзший Дунай и выжег османский берег от Оршовы до моря. Джурджу, Никополь, Силистра. Везде, где стояли их гарнизоны, остались головешки. В письме венгерскому королю я назвал число погибших османцев — двадцать три тысячи восемьсот восемьдесят четыре головы, не считая сгоревших в домах*. Меня потом долго попрекали этим числом. На мой взгляд напрасно.

(От авторов: цифра подлинная — из письма Влада III, Матьяшу Корвину от 11 февраля 1462 года. Влад был аккуратен в отчётности.)

Летом шестьдесят второго Мехмед пришёл разбираться сам. Сто двадцать тысяч.

Я встретил его так, как учили в Эдирне. Землю перед ним я выжег на десятки вёрст. В колодцы легла палая скотина. Скот и людей я угнал в горы. Его разведку мои гайдуки резали по оврагам день за днём, пока армия не ослепла и не пошла на ощупь. Огромное войско ползло через пустую страну и худело на ходу.

А в ночь на семнадцатое июня я взял семь тысяч всадников и вошёл в его лагерь.

Мы шли тихо, и началась резня в спящем лагере. Я искал султанский шатёр. В темноте шатры визирей стоят как султанские, и я ошибся на два шатра. В итоге Мехмед остался жив, о чём я жалею каждое утро девять лет подряд. До рассвета мы резали и жгли, потом ушли по своим следам, оставив за собой реки крови.

А под Тырговиште я поставил ему «лес».

Двадцать тысяч кольев вдоль дороги с насаженными на них телами… пленные османы вперемешку с моими изменниками, чтобы султан видел.

Это была победа, и человек, взявший Константинополь, постоял перед моим «лесом»… и повернул армию.

Войной он меня не взял. Взял иначе. Уходя, он оставил в Валахии Раду… моего брата.

И бояре потекли к нему сами, без единого выстрела, двор за двором. С Раду можно договориться. Со мной можно было только служить, а служба у меня стоила дорого и оплачивалась страхом.

Я тогда усвоил урок, за который не жаль девяти лет. Страх держит страну, пока ты побеждаешь. К осени при мне осталась горстка верных людей и я отправился в дорогу на север, чтобы просить помощи у венгерского короля.

Лучше бы я пошёл на юг, к султану.

* * *

Матьяш Корвин, сын Яноша Хуньяди. Избрали его королём в пятнадцать лет, и мальчик оказался не промах. Он был умён, начитан, изучал римские трактаты, а деньги считал лучше любого ростовщика.

Рим собрал ему золото на крестовый поход. Десятки тысяч дукатов, наследство покойного папы Пия, который до последнего вздоха мечтал поднять Европу на Мехмеда. Матьяш золото взял. Войско собрал, довёл до Брашова… и никуда не пошёл. Дукаты растворились в короне и наёмниках.

Оставалась какая-то мелочь, а именно объяснить Риму, куда делся крестовый поход. Для этого нужен виноватый.

— «Сучий потрах!» — сжал я кулаки.