Книга Рассвет русского царства. Книга 13, страница 121 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Развяжи меня, — сказала она вместо приветствия. — Хоть на час… спина затекла так, что выть хочется.

— Потерпи, — я присел на край кровати. — Сейчас посмотрю, что можно ослабить, а что нельзя. Не дёргайся.

Начал я с повязки. Восьмёрка держалась как надо: холст не сполз, перекрестье между лопатками сидело на месте, узел не размахрился. Я просунул палец под витки у плеча. Они не врезались и слабины нет. Валики в подмышках не съехали, кожа под ними была чуть примята, однако без потёртостей и налившихся пятен.

Дальше руки. Это, если хотите, главная проверка при переломе ключиц, и делать её надо каждый день. Кисти у Олены были тёплые. Ногти розовые, прижмёшь — белеет, отпустишь — цвет возвращается. На обоих запястьях пульс бился ровный. Значит, повязка развела плечи, но не передавила то, что идёт под ключицей к руке. Сдави я чуть сильнее и пальцы стали бы холодными и синюшными, а там недалеко и до беды.

— Сожми мне пальцы. Обеими руками. Сильней, не бойся.

Она сжала.

— Мурашки есть? Пальцы не немеют?

— Утром мизинец левый кололо. Отлежала, наверно.

— Наверно, — согласился я, а про себя отметил: следить. Мизинец, это как раз та жилка, что идёт под ключицей. Пока колет по утрам и проходит, это терпимо. Начнёт неметь всерьёз, буду перекладывать повязку.

Потом рёбра. Я откинул одеяло до пояса и посмотрел на правый бок. Синяк расцвёл во всю красу и сполз вниз, до последнего ребра. Это нормально. Дышала Олена поверхностно. Я приложил ухо к груди: воздух ходил чисто, без хрипов.

Только сейчас заметил, как густо покраснела Олена.

— Ты сейчас серьёзно смущаешься меня? После всего, что у нас было? — я усмехнулся. — Честно, я думал после бани, что слово стыд тебе незнакомо.

Олена прищурилась.

— Вот выздоровею, и припомню тебе эти слова! — прошипела она.

— Так-то лучше, — с улыбкой сказал я. — Ладно, пойду к Великому князю загляну.

— Сегодня ещё зайдешь? — спросила Олена.

— Постараюсь, — ответил я.

— Хорошо, буду тебя ждать.

Я вышел и осторожно притворил дверь. После чего прошёл в комнату к Ивану.

Великий князь всея Руси сидел в кровати и резался с Ильдаром в тавлеи. Судя по унылой физиономии татарина, продувал тот уже не первую партию.

— Дмитрий Григорьевич! — обрадовался Иван. — Скажи хоть ты ему, что нельзя думать над шашкой четверть часа!

— Можно, — сказал я. — Думать вообще полезно, особенно четверть часа. Голова как?

— Не болит почти. Только если наклоняюсь.

Я взял масляную лампу посветил ему в глаза. Пощупал шишку на затылке. Расспросил про еду, про сон, про тошноту. Всё было в порядке.

— А верхом когда? — тут же спросил он.

— Через неделю, две, — ответил я.

— Долго, — печально произнёс Иван.

В этот момент я хотел сказать ему колко, что-то типа того, что нефиг было дурью маяться. И оскорбленного Отелло изображать. Но обстановка не соответствовала для шуток. Да и Шекспир родится только через сотню лет. Тут я поймал себя на мысли — если родится.

Всё-таки я изменил историю в Британии. И теперь, кто знает, что будет дальше.

Оставив мальчишек, я зашёл к себе в комнату, взял чистую одежду на кровати, и сбегал в баню смыть пот и пыль после дороги, после чего у меня было полчаса отдохнуть в тишине у себя в спальне.

* * *

Вечером, после ужина, когда посуду уже уносили, Мария Борисовна поймала момент, наклонилась ко мне и шепнула на ухо.

— Буду ждать тебя у себя.

Я покосился на неё и так же тихо спросил.

— А почему не у меня?

— Вот ещё, — фыркнула она в самое ухо. — Буду я, как девка дворовая, по чужим спальням бегать. Или ты забыл, что я Великая княгиня Московского княжества? Ко мне сами приходят, и ты в том числе!

В её голосе так и слышалась издевка и превосходство, при этом сказано это было с таким невинным лицом, что у любого стороннего наблюдателя не возникло бы и тени подозрения, что мы обсуждаем амурные дела

— «Ну что ж, решила показать норов, — подумал я, — сама напросилась!»

У дверей её покоев дежурили двое моих дружинников. Я отослал их вниз, заявив, что в моём доме княгине ничего не угрожает, а вот у лестницы лишняя пара глаз не помешает. Парни переглянулись, но ушли молча.

Мария Борисовна ждала меня у окна, в одной рубахе, с распущенными волосами, и по глазам было видно — она уже приготовила десяток колкостей на тему «явился всё-таки».

Я не дал ей сказать ни одной.

— Знаешь, — начал я, задвигая засов, — я тут весь вечер думал…

— О чём же? — наклонила она голову

— О том, что Великая княгиня ПЛОХО СЕБЯ ВЕЛА!!!