Книга Рассвет русского царства. Книга 13, страница 30 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

(От авторов: орден Дракона основал император Сигизмунд в 1408 году для борьбы с османами. По-румынски «дракул» означает и дракона, и чёрта, так что двойной смысл у прозвища был с самого начала.)

Сыном чёрта меня стали звать позже. И для этого мне пришлось постараться.

Мне было одиннадцать, когда отец отдал нас султану Мураду (это отец Мехмеда II Завоевателя). Меня и младшего брата, Раду. Мы стали живым залогом покорности, это была обычная цена престола в наших краях. Плакал ли отец, не помню. Помню пыль на дороге, жару и желание отомстить. И как плакал мой брат Раду, прижимаясь ко мне и видя единственного защитника.

— «Эх, Раду, Раду».

Держали нас сперва в горной крепости Эгригёз, потом перевезли в Эдирне, ко двору. И вот что нужно понимать про османов. К их чести, заложников они не гноят, наоборот, они их учат. Турецкая речь и персидская. Грамота, звёздный счёт, богословие, соколиная охота. А щедрее всего я получил знаний о войне. Шесть лет я смотрел изнутри на машину, которая ломала царства. Как из христианских мальчишек делают янычар, забывающих мать раньше, чем ломается голос. Как сипах кормится с надела и за надел умирает. Как ставится всегда одинаково походный лагерь, по уставу: ставка в середине, пушечный наряд перед ставкой, пороховой обоз при наряде. Как меняется стража в третью ночную стражу и как четверть часа после смены лагерь спит по-настоящему.

Я смотрел и запоминал.

Нас водили смотреть на смотры и стрельбы. Осман любит показывать силу заложникам, чтобы отцы их сидели тихо. Тогда мне казалось это глупый обычай. И я не изменил своего мнения по сей день. Умный заложник на таких смотрах учится, а не пугается. Я видел, как пушкари правят прицел клиньями. Как обоз идёт в середине колонны, а не в хвосте. Как за трусость в бою казнят десятника, а не рядового, и почему после этого десятники не отступают.

Чем-то это напоминало Римскую дисциплину, о которой я слышал от османских учителей.

Невольно я зауважал жителей этой страны. Они учились у лучших и перенимали самое лучшее, оттачивали и внедряли к себе.

Что же до Раду, то он рос красивым и мягким, двор его обласкал, и он прижился, как приживается плющ. Я дерзил. Меня пороли. Я дерзил снова. Наставник жаловался, что валашонок глядит волком. Наблюдательный был человек.

Зимой сорок седьмого пришли вести из дома. Венгры Хуньяди догнали отца на болотах у Бэлтени и зарубили. Старшего брата Мирчу бояре Тырговиште взяли раньше, выжгли ему глаза калёным железом и закопали в землю живым.

Тогда мне было шестнадцать…

Через год султан дал мне сипахов и помог сесть на отцовский стол. Мне удалось усидеть всего два месяца, и меня вышибли. Потом были скитания. Молдова, а после, смешно сказать, двор Хуньяди. Я поклонился человеку, чьи люди убили моего отца, служил ему и ждал. Поклон ничего не стоит, а месть требует холодной головы.

В пятьдесят шестом я вернул престол окончательно. И начал наводить порядок единственным инструментом, в который верю.

Колом.

На пасхальный пир я созвал бояр Тырговиште. Те, что пережили отца, брата и ещё пару воевод сверху.

Они были пережитками прошлого.

За столом я спросил скольких господарей помнит каждый. Старики считали с гордостью: семь… десять… Они пережили всех, кому целовали крест. В итоге старых я посадил на колья тем же вечером. Молодых погнал в горы строить Поэнари, пока праздничные одежды не сгнили у них на плечах. С тех пор в Валахии бояре господарей не переживали.