Книга Рассвет русского царства. Книга 13, страница 34 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Немцы ставили на своего, предчувствуя победу.

Сошлись на копьях. Тизенгаузен ударил, и копьё разлетелось в щепу, но Али-бей свесился с седла, и острие прошло над плечом. Второй съезд не задался обоим. Дальше в ход пошли сабля против меча. Ливонец бил мощными выпадами. Только попадать было не по кому. Осман кружил, уходил, он двигался заметно легче своего тяжёлого противника.

На очередном замахе Али-бей нырнул под руку и всадил клинок в прорезь забрала.

Сто двадцать тысяч глоток радостно взревели, тогда как наши помрачнели. Барон нахмурился.

— Достойный арий погиб, — еле слышно произнёс он, но я это услышал.

Вскоре заговорили пушки.

С османской стороны били большие бомбарды и чугунные «рыси». С нашей стороны отвечали такие же стволы, пришедшие через Венецию. Вот только таких орудий у Мехмеда было больше.

И это могло стать проблемой.

Тем временем Мехмед бросил конницу. Акынджи (лёгкая конница) хлынули на пологие подходы, и чеснок под травой сделал то, что нужно, — кони ломали ноги, валились, задние налетали на передних, а с вала в эту кашу размеренно били лучники и арбалетчики. Полверсты твёрдой земли стали конской бойней за четверть часа.

Сипахов выманивала моя сотня. Покрутилась перед строем, огрызнулась стрелами, побежала, и гордость османской конницы рванула следом. Прямо на вторую, нетронутую полосу чеснока, и прям под картечь с холмов.

К вечеру на подходах лежало тысяч восемь. Румелийская пехота, дошедшая до рва в сумерках, откатилась от тюфячного огня в упор.

Первая ночь была за бароном Гюнтером.

Я просился идти сам, но барон отказал, объяснив мне, что живая легенда нужна войску живой. Спорить я не стал. Он был прав, хотя мне самому хотелось ощутить вкус сражения, вкус крови.

Барон взял четыре сотни. Ядром шла его железная сотня. Люди, отобранные по крови и породе, если верить книжке, которую возят за ним писари. Проводниками были мои валахи, знавшие топь.

Вышли с той стороны, откуда лагерь не ждёт никого. Как раз было время третьей стражи и вот-вот должна была произойти смена караулов.

Я ждал на валу.

Рвануло так, что зарево было видно с дунайских переправ. Сотни бочек пороха ушли в небо одним столбом. Табуны сорвались с коновязей и пошли топтать собственный лагерь, и османы до рассвета приводили лагерь в порядок.

Барон вернулся к утру, потеряв половину людей в топи и у коновязей. Но убыток, который он принёс султану, перекрывал все потери. Фактически, он оставил стодвадцатитысячную армию без пороха.

С рассвета янычары пошли на гать. Молча. Кто не видел молчащей пехоты, тому не объяснишь. Орущий враг подбадривает сам себя, молчащий в этом не нуждается.

Мясорубка стояла до полудня. Вал переходил из рук в руки трижды. Ливонцы легли у рва едва не половиной отряда, умирать эти железные монахи умеют, отдаю должное. Строй прогибался, трещал… и держался.

А потом выяснилось, что прятать полки умею не я один. Нас с Мехмедом учила одна школа.

Анатолийские сипахи, скрытно отведённые ещё ночью, нашли брод за болотом и обрушились на левое крыло, на венгров. Крыло затрещало и поползло. Хоругви пятились, ломая строй соседям, кто-то уже разворачивал коня к обозу. Ещё час такого и поле пришлось бы уступить.

Вот тогда-то и пробил мой час и из дубравы вышли мы.