Книга Панцирная пехота, страница 95 – Денис Громов

Разместили нас в бывшей аптеке.

И вот там, от нечего делать, Верещак заговорил - впервые за полтора года знакомства.

Он вообще был не молчун, а человек, который не считает нужным говорить о себе.

— Товарищ младший лейтенант, а вы у себе на кургський дузи багато знялы?

— Не считал, Верещак. Штук триста, наверное.

— А я тысячу сто чотырнадцять, - обронил он.

Я поглядел на него.

— Ты считаешь?

— Считаю, - он кивнул. - С сорок першого.

Он полез за пазуху и достал книжечку - самодельную, сшитую суровой ниткой, в обложке из клеёнки.

— Ось.

Я взял.

Внутри шли столбики: дата, место, количество. Мелким почерком, чернильным карандашом, страница за страницей.

Четыре года.

— Верещак, а зачем ты это ведёшь?

Он подумал.

— Щоб знаты, - обронил он наконец.

— Что знать?

Он поглядел в окно, где по улице тащилась подвода.

— У мене сим'я в Пирятыни, - выговорил он. - Жинка и трое. Я про них с сорок первого ничого не знаю.

Он забрал книжечку и убрал за пазуху.

— Я так думаю: якщо я тысячу знял, то, може, десь хтось моих не зачепыв.

Он поглядел на меня.

— Дурне, я знаю. Так воно не рахуеться. А я все одно рахую.

Мы сидели в бывшей аптеке, где по стенам остались пустые полки с немецкими наклейками, и я думал о том, что все мы тут ведём какие-то счета.

Прохоров считал мины и людей. Лаптев - человеко-часы через учебные поля. Ткаченко довёл до тысячи восьмисот сорока семи и остановился, потому что бросил поле.

Я веду три тетради.

А Верещак четыре года ведёт свою книжечку, потому что верит в обмен, которого не существует.

И, если по совести, его счёт не глупее моего.

* * *

Второй объект - водокачку - мы смотрели через четыре дня.

И вот там я увидел то, из-за чего вся эта поездка перестала быть служебной.

Водокачку разминировали в конце декабря, и разминировали её плохо: сняли приманку из подвала, доложили, что чисто, и через одиннадцать суток в кирпичной нише за котлом сработало.

Погибли двое - машинист и слесарь, местные, восстанавливавшие насос.

Мы приехали в конце января, когда всё уже разобрали.

Меня интересовала не ниша.

Меня интересовало, где была приманка.

Начальник станции - пожилой поляк, говоривший по-русски с усилием, но охотно, провёл нас в подвал и показал.

— Тут, пане. Ту лежало.

Место было хорошее.

Приманку положили за трубой, на виду, но так, чтобы её нашли не сразу, а минут через двадцать поисков. Ровно столько, сколько нужно, чтоб человек успел устать и обрадоваться находке.

Классический почерк.

А ниша за котлом была сделана иначе.

Её выдолбили в кирпичной кладке, заложили заряд и замуровали - тем же кирпичом, на свежем растворе.

И вот раствор меня и остановил.

— Верещак, глянь на шов, - позвал я.

Он поглядел и минут пять ковырял ногтем.

— Погано зроблено, - заключил он наконец.

— Насколько плохо сделано?

— Дуже погано, - показал он. - Дывиться: тут раствор товстий, а тут тонкий. И колир не той. Вин пид старий не пидганяв.

Я стоял и смотрел на этот шов.

Потому что в июне сорок третьего, в сгоревшем хуторе, я лазал по погребу, где всё было подогнано так, что мы вход сутки искали.

И в Орле в сентябре - та же аккуратность: вентиляционный канал девятнадцатого века, замурованный под родной раствор.

А тут раствор был свежий и другого цвета.

Это заметил бы всякий, кто присел и посветил.