Книга Панцирная пехота, страница 98 – Денис Громов

— И сколько народу собиралось?

— Человек полтораста.

* * *

Я вернулся в управление одиннадцатого февраля.

И три дня писал отчёт, а по ночам - то, что в отчёт не входило.

К четырнадцатому у меня сложилось следующее.

На трёх объектах, разнесённых на сто восемьдесят километров, работали двое.

Один - тот, чей почерк я знал полтора года: расчёт, подгонка, приманка, тройки, работа на человеческое движение.

Второй - тот, кто повторял за первым, но повторял с ошибками новичка. Грубее рубленое гнездо. Не подогнанный по цвету раствор. Скоба, забитая вкось, потому что с другой руки не умеет.

Ошибки были не случайные.

Они были ошибками ученика: он знал, что надо делать, и знал зачем, но и не имел рук.

Я сидел над этими тремя страницами четырнадцатого февраля, ночью, и понимал, что все мои полтора года были не про то.

Я полтора года искал человека.

А надо было понять другое: если он учит - значит, он рассчитывает не на себя.

Человек, который передаёт метод, знает, что сам он не бессмертный и рано или поздно он умрет и для этого готовит, кто будет работать после.

* * *

Пятнадцатого февраля я пошёл к Ярцеву.

Я нёс два документа: служебный отчёт на девять страниц, где не было ни одной фамилии и ни одного слова про лицо. И три страницы, написанные ночью, которые я никуда не собирался подшивать.

Ярцев прочитал отчёт первым.

— Дельно, - одобрил он, дочитав. - В программу возьмём. Особенно про то, что второй объект не нашли, потому что нашли первый.

Он отложил листы.

— А теперь давайте то, второе.

Я поглядел на него.

— Товарищ подполковник, я не говорил про второе.

— Ковалёв, - он усмехнулся. - Вы полтора года у меня на глазах. Вы бы сюда с одним отчётом не пришли.

Я отдал три страницы.

Он читал их дольше, чем девять страниц отчёта.

Потом положил на стол, ровно, и минуты две молчал.

— Вы понимаете, что вы тут написали?

— Понимаю, товарищ подполковник.

— Скажите вслух.

Я поглядел на листки.

— Что он учит преемника, - обронил я. - И что это значит, что он готовится работать после.

— После чего именно?

— После войны, товарищ подполковник.

Ярцев поднялся и подошёл к окну.

Стоял он там долго, минуты три, и в комнате было слышно, как за стеной Лаптев стучит на своей трофейной машинке.

— Ковалёв, - произнес он наконец, не оборачиваясь. - Я вам сейчас скажу вещь, за которую меня надо снимать с должности.

— Слушаю вас.

— Я про это думаю с сентября.

Он повернулся.

— Не про вашего человека, - уточнил он. - Про другое. Про то, что мы за полтора года сняли по фронту около четырёхсот тысяч единиц. И что это, по моим прикидкам, процентов шестьдесят от поставленного.

Он подошёл к столу.

— А остальные сорок процентов лежат в земле. И будут лежать после войны.

Он сел.

— И вот тут, Ковалёв, я вам скажу главное. Мне на это отвечать нечем. Я подполковник инженерного управления фронта, и у меня нет ни одного документа, где написано, что делать с миной, оставшейся в земле после победы.

Он постучал пальцем по моим трём страницам.

— Ни одного. Ни у нас, ни выше.

— Товарищ подполковник, а если написать?

Ярцев поглядел на меня.

— Кому написать, Ковалёв? Наверх? Наверх сейчас про Берлин думают, и правильно делают.

— Тогда не наверх.

— А куда тогда?

Я подумал.

И выговорил то, что вертелось у меня в голове с осени, но никак не складывалось в слова.