Книга Панцирная пехота, страница 99 – Денис Громов

— Себе, товарищ подполковник.

— Это как понимать - себе?

— А так, - пояснил я. - Собрать всё, что мы знаем, покамест не разъехались. Пока живы люди, которые это видели своими руками.

Я поглядел на него.

— Война кончится, товарищ подполковник. Управление расформируют, Гольцман вернётся в институт, Дорошенко уедет искать своих, я не знаю куда денусь. И через год из нас никого не соберёшь.

Ярцев молчал.

— А мины останутся, - договорил я.

Он взял мои три страницы и подержал в руках.

— Сколько вам надо времени?

— Не знаю. Год, наверное.

— Года у вас нет, - обронил он. - У вас есть до конца войны.

Он вернул мне листки.

— Начинайте, Ковалёв. Я вам людей отпускать не буду и часов не дам, потому что не могу. Но мешать не стану, а это, между нами, больше.

* * *

Работать я начал в тот же вечер и первые двое суток не понимал, с какого конца браться.

Материала было слишком много.

За полтора года через управление прошло столько донесений, справок и схем, что даже перечитать их означало полгода работы, а перечитывать было некому: Лаптев печатал текущее, Гольцман сидел на программе, Дорошенко мотался по армиям.

На третий вечер ко мне пришёл Гольцман.

Он пришёл сам, с чайником, и сел напротив, и я понял, что Ярцев с ним говорил.

— Ковалёв, я вам помогу.

— Товарищ капитан, у вас программа.

— Программа подождёт неделю, - он разлил кипяток. - А теперь слушайте, потому что я это уже делал.

Он снял очки и стал их протирать - привычка, от которой я всякий раз вспоминал Северцева.

— Вы сейчас пытаетесь собрать всё. Так не выйдет.

— А как выйдет?

— Наоборот, - ответил он. - Вы должны сперва решить, кто это будет читать. Потом - что этот человек должен уметь после чтения. И только потом искать материал.

Он надел очки.

— Иначе вы утонете. Я в тридцать шестом так утонул с учебником и потерял два года.

Я поглядел на него.

— Вы учебник писали?

— Писал, - он усмехнулся. - По сопротивлению материалов, для техникумов. Триста двадцать страниц, из которых пригодились сорок.

— А остальные?

— А остальные я написал потому, что знал, - ответил Гольцман. - А не потому, что читателю надо.

Он придвинул мне чистый лист.

— Значит, так. Пишите заглавие и первую фразу. И не пишите ничего, покамест не напишете, для кого.

* * *

Мы просидели до трёх ночи.

И к трём у меня было то, чего не было три вечера: одна страница с описанием читателя.

Мальчишка семнадцати-восемнадцати лет. Призван в сорок шестом или сорок седьмом. Войны не видел. Семь классов, а скорее пять. Инструктаж прошёл, наставление читал один раз и не понял.

Работает на своей земле, среди своих людей, и знает, что если ошибётся - подорвётся не он, а те, кто придёт после.

Гольцман, дочитав это описание, долго молчал.

— Ковалёв, а вы понимаете, что вы описали?

— Себя в июне сорок третьего.

— Именно, - кивнул он. - И это, между прочим, лучшее, что может быть. Вы будете писать для человека, которым были сами.

Той же ночью я завёл третью тетрадь.

Первая была «чего делать нельзя» - двадцать три пункта и список фамилий.

Вторая - про него, сорок семь страниц с графой «основание».

Третью я озаглавил длинно и неуклюже, и заглавие потом не менял:

«Что останется в земле, когда кончится война».

Писал я её потом три месяца, урывками, по ночам, и к маю сорок пятого в ней было около шестидесяти страниц.