Книга Право сильного, страница 91 – Юлия Арниева

Моррис ничего не ответил и посмотрел на Барлоу, который все это время сидел с рукой на колене и сосредоточенно нас слушал, понимая далеко не каждое слово, но прекрасно осознавая, что речь идет о его руке и, следовательно, о его будущем.

— Сет, вы все слышали.

— Слышал, сэр.

— Тогда я скажу прямо, а вы ответите, и любой ваш ответ меня устроит. Я хочу вместо дощечек наложить на руку оболочку из гипса. Никогда прежде этого не делал и не могу обещать, что она не повредит. Она может оказаться слишком тесной, может натереть кожу или вызвать сыпь, а я не сумею заглянуть под нее так легко, как под лубок. Если замечу неладное, сниму ее и вернусь к дощечкам, но день или два мы можем потерять.

— А если все пойдет как надо?

— Тогда кость не сдвинется ни на пятый день, ни на десятый, ни оттого, что вы повернетесь во сне.

Барлоу посмотрел на свою руку.

— А если оставить как теперь, сэр?

— Сегодня я снова поставлю кость как следует, и это будет больно. Потом наложу новый лубок, и следующие четыре недели буду ждать, не съедет ли он опять.

— А если съедет?

Моррис помолчал.

— Тогда придется ломать.

Барлоу медленно провел большим пальцем здоровой руки по краю скамьи.

— Я каменщик, сэр. У меня в этой руке вся моя цена. Криво срастется — возьмут раствор подавать, за половину денег, и то пока молодой. А у меня жена и трое детей. — Он поднял глаза на Морриса. — Кладите вашу штуку.

— Вы понимаете, что я за нее не ручаюсь?

— А за дощечки вы тоже не ручались, сэр. Они уж два раза съехали.

Моррис неожиданно рассмеялся, коротко и почти без веселья, но тут же оборвал себя и снова посмотрел на руку Барлоу.

Я оставила их втроем. Смотреть, как Моррис будет заново складывать кость, мне не хотелось, а помочь я уже ничем не могла, поэтому я вышла во двор, прикрыв за собой дверь как раз в тот момент, когда Барлоу глубоко втянул воздух и Моррис велел ему не двигаться.

После тишины приемной двор оглушил меня сразу всем. На крыше стучали молотки, кто-то перекликался с верхнего этажа, возле кухни звякнули ведра; пахло свежеструганным деревом, а от лавки напротив тянуло жареным луком. Последний запах оказался самым соблазнительным: время уже перевалило за полдень, и желудок немедленно напомнил, что после завтрака я ничего не ела.

Я успела обойти здание, посмотреть, насколько продвинулись кровельщики, и выслушать от старшего каменщика объяснение, почему еще два дня дождя обойдутся мне в лишние три фунта, прежде чем дверь лечебного дома снова открылась.

Моррис и Радд вышли почти одновременно. Оба вытирали руки, только Моррис делал это машинально, продолжая о чем-то думать, а у Радда на рукаве появилась новая белая полоса.

— Сложили, — сказал Моррис. — Держался хорошо. Не кричал.

— А вы?

Моррис покосился на меня.

— А я, миледи, второй раз обнаруживаю, что за много лет практики ни разу не задал себе вопроса, можно ли это делать иначе. Признаться, начинаю опасаться вашего общества.

— Мистер Радд опасается его с января.

— И, судя по всему, совершенно напрасно. Ему это, кажется, на пользу.

Радд ничего не ответил, хотя по тому, как он свернул полотенце и положил его на край бочки, было понятно, что услышал.

До отъезда оставалось еще немало дел. Радд полез на чердак, измерять место для бака, Моррис повел меня смотреть восточную половину, где каменщики только начали ставить перегородки, в результате к карете мы выбрались только в первом часу.