Книга Право сильного, страница 133 – Юлия Арниева

— Тогда, возможно, вам не следовало начинать разговор с мистера Рептона. Теперь я знаю, что где-то существует вторая картинка.

— Вы знали это и прежде.

— Знала. Но до сегодняшнего утра не знала, что вы сами считаете ее более привлекательной.

Уголок его рта дрогнул.

— Этого я не говорил, миледи. Я сказал только, что иногда поднимаю клапан.

— Для человека, который так тщательно выбирает слова, разница, несомненно, огромна.

— Огромна. И я чрезвычайно благодарен, что вы ее заметили.

Ограда Одли-Энда закончилась. Кедры остались позади, за окном снова потянулись поля, живые изгороди и свежая пашня, над которой ходили грачи.

Эшворт некоторое время смотрел вслед исчезнувшей ограде, потом повернулся ко мне.

— Однако вы так и не ответили на вопрос, который мистер Рептон непременно задал бы своему заказчику. Если вам известно, что существует вторая картинка, вам разве не захочется ее увидеть?

— Захочется, разумеется. Любопытство — один из моих многочисленных недостатков. Но между желанием увидеть и согласием принять то, что мне решили показать, существует разница.

— А если владелец книги однажды предложит вам самой поднять клапан?

Я посмотрела на Джейн. Она по-прежнему старательно изучала поля за окном, хотя после последних нескольких минут я уже не была уверена, что видит хотя бы одно дерево.

— Тогда ему придется выбрать для этого более подходящее место. Сейчас мы сидим в карете, в трех футах от моей компаньонки, и обсуждаем ландшафтное искусство с таким усердием, что еще немного — и Джейн начнет подозревать в мистере Рептоне что-нибудь неприличное.

Эшворт повернулся к ней.

— Мисс Джейн, уверяю вас, репутация мистера Рептона безупречна. Насколько мне известно, он губит исключительно пейзажи.

— Я рада это слышать, милорд, — невозмутимо ответила Джейн. — Но миледи все равно лучше не показывать никаких книг с клапанами до Лондона.

Я рассмеялась, а Эшворт поклонился ей настолько серьезно, насколько позволяла качающаяся карета.

После этого мистера Рептона оставили в покое. До Бишопс-Стортфорда мы говорили о вещах, не требовавших ни клапанов, ни второго смысла: почему в Суффолке так любят розовую штукатурку, отчего ни на одной станции этой дороги не умеют варить кофе и действительно ли в Кембридже находятся люди, способные читать лекции по-латыни даже тогда, когда слушать их некому.

Постепенно разговор сошел на нет. За окном проплывали деревни, изгороди в белом цвету боярышника, свежая пашня с черными точками грачей; навстречу попадались телеги, почтовые экипажи, верховые, и чем ближе мы подъезжали к Эппингу, тем оживленнее становилась дорога. В самом городке пришлось замедлиться возле рынка, где две телеги никак не могли разъехаться, зато дальше дома остались позади, поля раздвинулись, а потом по обеим сторонам дороги начали попадаться деревья. Сначала редкие, с просветами молодой зелени и неба между ветвями, затем все чаще, пока дорога незаметно не оказалась в лесу.

Здесь было тише и темнее, чем среди полей. По обе стороны стояли старые грабы, обрубленные когда-то на высоте человеческого роста и пустившие с тех пор десятки кривых стволов, так что каждое дерево походило на растопыренную ладонь. Пахло прелым листом и сыростью, колеса мягко шли по наезженной глине, почти не гремя, и после долгих часов дорожного шума эта тишина даже убаюкивала.