Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 93 – Халлгримур Хельгасон

— Здравствуйте.

— О, здравствуйте, приятель. Вы уже вошли?

— Как продвигается постройка дома?

— Дома? Отменно продвигается. Они только что забетонировали подвал, что вы, я полагаю, уже заметили. А еще привезли окна: их на «Фрейе» доставили. Правда, за два из них я задолжал, но вам достанутся два!

Гест представил себе дом с оконными проемами в каждой стене, но только два из них со стеклами и рамами.

— А когда мы сможем въехать? – спросил Гест, более резко, чем ему самому хотелось. Он уже слегка захмелел и не мог как следует управлять голосом.

— Вы? Это… я бы сказал, осенью, сразу после окончания путины. У меня там работают два очень хороших человека.

— Эти студенты-то?

— Да, образованнейшие люди, с развитым чувством прекрасного. А потом к ним присоединится плотник. Такой дом выйдет – просто загляденье!

— Нам нужно въехать как можно скорее. Землянка у нас разваливается, и вы, вероятно, знаете, что зимой нам светит прибавление.

— А? Прибавление? Нет, я… Так она снова беременна?

— Нет, это наша девчонка, ваша подружка Сельмина.

— Сельмина?

— Ну, вы ее знаете. Она работает у вас на засолке. Это она… ну, такая запущенная, вы ее забыли?

— А, нет, что, она? Да что вы говорите, она на сносях? И когда ожидается?..

— Под Рождество.

— Под Рождество, говорите? – задумчиво повторил Блофельд, и у него настолько плохо получилось скрыть свои мысли, что Гест читал их как газету и мог следить за подсчетами в уме, происходившими в этих радостно сияющих окошках – его глазах: двенадцать минус девять – это три, то есть конец марта, а был ли я здесь в конце марта? Нет-нет, я в июне приехал! В начале июня! Ой, хотя нет, вспомнил, я же сюда и на Пасху заезжал, на пароходе, который ходит вдоль побережья, совсем ненадолго заглядывал, да, точно, но я же все ночи спал на борту, и, да, хотя нет… она же туда приходила с маленьким Одногейриком, я им пароход показывал…

Все это Гест смог прочитать своим пьяно-восприимчивым глазом и понял, что ему не только придется ждать, пока этот лаковотуфлевый жулик построит ему дом, но еще и кормить его потомство. Неужели ему придется добывать хлеб для сына или дочери Эйрика Х. Б.? Авантюрист решил, что лучшая защита – нападение:

— Да, ну и дел же вы натворили, мальчик мой! Развели прямо целый гарем, и все они или уже беременны, или только что родили. Вот это я понимаю, вот это куча ребятни! Мы должны построить вам дом, чтоб вы его заселили! И там будет много дополнительных комнат!

Такая дерзость настолько огорошила нашего героя, что он не нашелся что ответить, только фыркнул и проводил глазами Блофельда, который пошел своей дорогой. Туман сейчас сгустился настолько, что от Норвежского склада Мелового стало не видно. Знакомый человек с теслом медленно вышел из «морского пуха» – так норвеги называют туман (слово наипоэтичнейшее, даже сам Лауси им восхищался), и Гест кивнул ему в знак приветствия, а затем его взору предстали две засольщицы сельди, которые возвращались с работы, прихрамывая от усталости. Но все же одна из них успела ухмыльнуться Гесту. Кто ж не знает Геста? Этого широколицего светлоголовика из Прибрежного!

В том, что сказал Эйрик Х. Блофельд, был свой смысл. Гест жил с двумя девушками. Одна из них была беременна, а вторая два года назад родила – крошечную девчушечку, которой он сам дал имя, потому что мать была немая – да и глухая тоже. При крещении в церкви он выкрикнул имя с первого ряда тоном, полностью отрицающим его причастность к этому ребенку, словно он – знатный господин в летах, который, мол, всего-то пустил переночевать эту Деву Марию с ее младенцем, зачатым от неизвестного духа на сеновале в другом фьорде. Сам он, мол, здесь всего-навсего помогает проводить обряд, который касается его не больше, чем любое другое действо. Однако факты были таковы, что девочка как две капли воды походила на него, и его сердце знало, что отец – он, и мать это тоже знала. И ее радость от этого осознания была так велика, что полностью затмевала разочарование от того, что Гест ее не любит: для нее и этого было больше чем достаточно – войти в общество людей и вдобавок не вскармливать у своей груди плоды пережитых изнасилований.