Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 91 – Халлгримур Хельгасон

Он был связан с братьями Эвигерами. Принадлежал им. Таков был неписаный пункт договора купли-продажи, которому он был вынужден подчиниться. «Да, слушай, а еще ты летом на них поработаешь», – сказал ему Эйрик на следующий день после того самого визита к хреппоправителю. Итак, Гест запродал блистательным братьям не только землю Обвала и свое достоинство, но еще и свой труд. Впрочем, последнее составляло еще самую нормальную часть договора: ведь это приносило ему деньги, верный доход прямо в карман. Наконец его взяли на сельделовное судно, и селедку он теперь не разделывал, а промышлял. Но той большой суммы ему все не платили и не платили, хотя уже два года прошло. А новый дом до осени будет достроен, Эйрик обещал, и хотя Гесту это обещание казалось пустым, но все-таки фундамент воздвигли – в лощинке к югу от Школы, он каждый день проходил мимо и бросал взгляды в сторону двух столичных студентов, которые стояли там, склонившись над лопатами, и с жаром обсуждали исландскую политику: союз с Данией и Конституционный проект^[55].

Гест с Торгерсеном продолжали нагребать селедку в ушат, они спустились в самую кашу из рыбьей слизи, которая вечно образовывалась в трюме, где трюмная вода и кровавая водица сливались вместе, хотя какая-нибудь рыбешка порой еще трепыхалась. Долговязику работать было сподручнее, а Гесту приходилось далеко тянуться, чтоб поднять длинный сачок со дна трюма над ведром. К тому же ему приходилось следить, чтоб его не задел сачок норвежца, ведь в проеме люка места для двоих едва хватало. Они втащили на борт столько, сколько могли, почти весь тот богатый улов. Кое-кто говорил, что от этого рыбы, лежащие в самом низу, оказываются раздавлены – и так оно и было, Гест буквально ощущал это под сапогами, он ходил по рыбному месиву, но все равно это все пойдет в бочку, если Гуннар Эвигер не заметит. Может, какому-нибудь торговцу-иностранцу не посчастливится.

И он снова воткнул свой сачок в рыбное месиво, посмотрел на него и увидел вот что: пожалуй, самым значительным изменением в здешней жизни была эта вот каша из рыбьей слизи. Не селедка, а именно сама каша. Жизнь стала кишением. Все склеивалось, рыбья слизь стала чем-то вроде клея для общества, людей всегда что-то соединяло. Ничто больше не было само по себе, отдельно: мол, ты там, а я тут, а тун спереди и некошеный, – теперь все слипалось, склеивалось одной слизью, и ее расхлебывали все: потроха, кровь, чешуя и планктон – приставали одинаково ко всем, все варились в одной и той же каше.

А беловоротничковый Гуннар Эвигер ходил между бочками, тачками и штабелями, вальяжный, как дирижер Венской оперы, строгим взглядом всматривающийся в оркестровую яму, где его работники наяривают на своих скрипках да гобоях пальцами, перепачканными в слизи. Каждый раз, при виде заколачиваемой бочки, он клал себе в карман две воображаемые кроны. Он свято веровал в бухгалтерию, был точен и восприимчив к каждому жесту на своем сельдезасолочном помосте. Больше всего ему хотелось бы дежурить у каждой бочки и следить, чтоб засольщица раскладывала селедку в ней правильно, ведь под именем Эвигеров должен продаваться только высококачественный товар. Так что для такого респектабельного и аккуратного господина было сущим мучением стоять среди этой слякотной суеты, ведь его никогда не покидала потребность вести дела чисто, упорядоченно и сухо. Ему недоставало необходимой для каждого сельдепромышленника способности прикинуть количество рыбы, бочек, килограммов, чего бы то ни было – на глазок. А вот у Оскара, его брата, она была, и его оптимистичность пересиливала и муку, и страх, и сейчас именно он руководил стройкой на том берегу фьорда. Говорили, что он способен одним лишь взглядом возводить целые стены, его называли норвежским Наполеоном. В глазах Геста и его товарищей он сразу стал самой яркой звездой селедочного небосклона.