Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 89 – Халлгримур Хельгасон

В бадстове не было ни души – впрочем, Грандвёр лежала с открытыми глазами на самой дальней подушке в глубине комнаты и следила, как ее личный паук приплетает конек крыши к стене. Кобылки-Сельмины не было дома: она порой уходила с мальчиком в Морскую хижину, где было полным-полно малышни, да и для девочки ее возраста находились товарищи. А Лауси наверняка в море утопился. Все кончено. И как все могло так повернуться в его руках? И тут сквозь эти мысли раздался голос на дворе:

— СЕЛЕ-Е-Е-ЕДКА! Селедка пришла! СЕ-Е-Е-ЕЛЬДЬ! Сельдь пришла!

Он еще полежал немного, затем встал и направился к выходу. И кто же там стоял? Не кто иной, как немая Краса Ангельская из Оудальсфьорда, запыхавшаяся от ходьбы, в рваной юбке, с котомкой на плече, глубоко беременная.

Гест стоял в трюме у люка, в самой гуще, по колено в селедке, употевший под курткой, с туманом перед глазами, и дышал в воротник. Сейчас все стало тесным, все нагромоздилось друг на друга: причал у причала, корабль у корабля, небо набилось в рот, селедка в сапоги: он ощущал, что его старые кожаные штаны задрались, и каша из рыбьей слизи натекла по икрам вниз, настолько глубоко, насколько только могла в узкие сапоги из кожи. А еще этот несносный шкипер стоит над душой:

— Kom igjen no! Snøgt!^[50]

Над городком стоял ранний августовский вечер, легкий сумрак смешивался с туманом, так что соседний причал – Эйриков – едва можно было разглядеть, а по обе его стороны стояли нагруженные доверху суда, а чуть поодаль и другие ждали своей очереди. То же самое творилось и на Норвежском причале: разгрузку нельзя было затягивать. Поторапливайтесь! Med ein gong! Bli no ferdig!^[51] На шикарном причале чуть дальше вглубь фьорда, принадлежавшем шведу Хедину, только что разгруженное судно давало паровой гудок, а другое подплывало, грохоча мотором. Летели причальные канаты, раздавались крики на шведском и норвежском – и даже вообще на немецком. А чайки были исконно исландские. Все рыбные попрошайки небес слетелись в Сегюльфьорд и без устали сновали, то исчезая в тумане, то вновь выныривая из него. За каждым судном тянулась целая вереница их: и по морю, и по воздуху, на каждый кусок рыбьих потрохов по десятку, но гуще всего их стая была у причалов: общее ликование, орущая прожорливая туча.

А на земле все было перемазано рыбьим жиром, и запах соответствующий, весь городок заляпан чешуей по середину окошек, гниющие потроха в каждом углу, на воде рыбежирная пленка, а стежки и проулки превратились в сплошную кашу из рыбьей слизи, причалы скользкие-скользкие, с каждой рыборазделочной площадки бегут ручейки крови, в самый разгар лета слякоть! И везде на приливной полосе, до самого Печёночного туна (который сейчас стали называть Кровавым, потому что там происходили драки) и даже до стены церкви, лежали целые сугробы выкинутой селедки, которую в прошлом году не успели засолить и которая теперь мстила за себя слезовышибательной вонью. (Какие бы большие кучи ни оставались после засолки, никто не думал брать эту селедку себе, чтоб съесть дома. С чего наживаются, тем не питаются.)

А еще все эти звуки, в которых ощущался такой дьявольский дрифт: «Salt! Me må ha salt!»^[52] Стук молотков, бондарных набоек. Тут и выкликают числа, и закликают бочки, а на Затоне слышно еще больше криков, скрежет якорных цепей, грохот, паровые гудки, плеск воды, а кое-где и мотор заводится. И да, первый за этот вечер экипаж уже на бровях: радостно орет-поет-плюет и сообща мочится в проулке. И бочки движутся по улицам: и катятся, и кантуются, и на поводке у хозяина, и сами по себе, и выходят в большой свет… «Где дно?» – вопит бондарь за домом. «В Боргарфьорде, на юге!» – смеется другой, c теслом в руке. А потом они как начнут стучать!