Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 90 – Халлгримур Хельгасон

Что за житье, что, черт возьми, за славное житье! А на часах всего только 1909^[53].

Они трудились в этом трюме вдвоем, Гест и долговязый Торгерсен, по колено в селедке, выгребая ее сачками в ушат на палубе – половинку бочки с ручками из веревок. Сачок представлял собой лопату с сеткой вместо полотна. Они пришли на судно, когда палуба была полностью забита, и уже целых полчаса выгребали сельдь, догребли до самого трюма, скоро закончат. Когда ушат наполнялся, двое человек перекидывали его через борт, а там двое других забирали и несли на причал, на сельдеразделочный помост, и там содержимое вытряхивали в кучу перед женщинами, стоявшими в ряд, в своих башмаках из овечьей кожи и проолифенных фартуках, в бабушкиных рукавицах и новомодных пестрых платках, блестящих от слизи и чешуи, полуулыбающихся-полуморщащихся от боли в спине. Они окружали кучу, каждая со своей бадьей, и обезглавливали селедку в нее, проворными движениями, затем подтаскивали бадью к бочке, стоявшей чуть поодаль, бросали в нее соль, а в эту соль – селедки, а затем раскладывали их внутри бочки и сыпали еще соли между слоями, они ныряли в бочку и выскакивали обратно, туда-сюда – как поршни в двигателе. Коллектив из тридцати женщин в рьяном танце раскачивался, как на волнах, на помосте-палубе, никто не попадал в такт с другими, у всех разная скорость, разное проворство, словно у танцовщиц в модерновой постановке еще не родившегося автора, каждая состязается с другими. Постепенно бочки заполняются, а из женщин та, что вошла в рабочий раж, требует себе новую, а другая разгибается и переводит дух. Когда пустой ушат долго не приносят, Гест, пользуясь случаем, выглядывает из люка и быстро, пока не заметил шкипер, ищет глазами: Анна здесь или на другом причале, у Эйрика?

Он послал ей письма в барак: одно, второе и третье.

— Живее! Поторапливайся! Корабли ждут! – кричат над ним по-норвежски и тотчас кидают селедкой в его товарища, новичка Торгерсена. Он задремал, опираясь на сачок, а до этого трое суток кряду не спал. Шкипер Бергсвог заловил его на причале утром: Торгерсен возвращался из рейса, а Бергсвогу как раз не хватало одного человека в экипаж. Когда они вплывали во фьорд, Гест застал долговязика гладящим недавно связанную моряцкую рукавицу, которую он аттестовал исландцу как своего котенка: «Hels på kattungen min»^[54]. После долгого времени без сна он нетвердо стоял на ногах и у него начались галлюцинации. Сейчас он наверняка воображал, что они расчищают сильно заиленный замковый ров. На самом Гесте были кожаные рукавицы, а на них шерстяные, и он следил, чтоб обе они были мокрые, так меньше риск натереть мозоли – этому приему его научил Лауси давным-давно, когда они гребли на веслах, – а сейчас он все-таки чувствовал: еще чуть-чуть и на ладони лопнет кожа, ведь они удачно забросили невод и вытянули его тяжелехоньким.

Гест работал у Эвигеров. На судне братьев Эвигеров. Матрос двадцати одного года от роду. Платили ему после каждого рейса. Пачка денег в кармане стала толщиной с его фаллос в стоящем виде, и то и другое тузило друг друга у него в штанах, и к обоим ему было приятно прикасаться. Братьям Эвигерам предоставили в пользование Норвежский причал, тот самый, который Сёдаль построил в первое селедочное лето (сейчас у него был другой причал, побольше, чуть севернее по Косе), пока фабрика братьев за фьордом была недостроена, лишь один этаж вырос на берегу перед тем местом, где раньше был хутор Обвал. Когда он вплывал во фьорд на корабле или выплывал из фьорда, ему всегда не терпелось взглянуть, как продвинулась стройка за день, за ночь. Но он никогда не говорил об этом дома: ни с Сельминой, ни с Лауси.