Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 77 – Халлгримур Хельгасон

Ханс попытался стать выше своего восторга по поводу стопок монет, взял себя в руки и добавил:

— Да, кто сманивает мужних жен, тот за это платы не получает, разве что расплату – от Бога, болячками.

— Сто семьдесят… – бормотал Гест.

— Сто семьдесят хворей на твой дом, так глаголет Господь вселенский, Бог в Возвышенном, – прогремел Бальдвин, совсем как преподобный Ауртни во время церковной службы: пухлый вихрастик обладал просто невероятным талантом к подражанию. И это была большая новость: до сих пор он не передразнивал ни Хавстейна хреппоправителя, ни пастора-градоначальника. Как уже было сказано, оба приятеля-зубоскала работали в Товариществе «Крона», но под эгидой молодого Антона его филиал сильно расширился. Бальдвин стал вести бухгалтерию, а Ханс номинально считался приказчиком в магазине, но на самом деле был чем-то вроде его блуждающего представителя – или представительного блуждателя. Он вечно забывался где-нибудь на складе, на углу склада, во дворе магазина, на причале, за разговором с остряками, за подслушиванием баб. Ханс-очкарик был телефонной станцией всего фьорда, его душой, кладезем рассказов, и все, что бы ни делалось здесь, проходило через него. Он все-все знал про Геста и Сусанну, давно уже знал, и даже про то, как Гест лишился невинности на Сегюльнесе, и более того – про его похождения с безымянной фермерской дочкой из Оудальсфьорда:

— Деньги вам точно не помешают, когда придется платить везде штрафы за развратное поведение!

Гест поднял глаза и пристально уставился на него:

— За развратное поведение?

— Да. Разве вы не вскакивали верхом на эту просоленную сегюльнесскую свинюшку? Не оприходовали последнюю оставшуюся в живых из детей в Малом Угоре? Причем пока тела троих остальных остывали там в сарае?

Гест посмотрел на говорящего раскрыв рот – но увидел лишь трусишку, букашку, насекомое. Этот заугольный разнюхиватель в своей бесцеремонности почти потерял человеческий облик. Гест приблизился к нему и оттолкнул. Ханс оступился, но удержался на ногах. Гест не унимался и толкнул его еще дальше вон из угла, хотя к тому времени уже подоспел Бальдвин и напал на него сзади, а затем спереди, – а потом толкнул в третий раз, и тут очкарик упал спиной вперед и угодил задом прямехонько в открытую бадью, наполовину заполненную водой, так что раздался небольшой «плюх». От этого его кучерявый друг разозлился и набросился на Геста со всеми кулаками, они сцепились в объятьях-драке, словно два борца, которые затеяли глиму^[41], а приемов не знают, – и тотчас утомились. Наконец Бальдвину удалось побороть Геста, и тот хлопнулся на стол, на котором были разложены стопки монет, – так что ветхие ножки подломились, а столешница, с драчунами на ней, грохнулась на пол, а монетки расскакались во все стороны.

И тут, словно услышав, с каким треском рухнул курс его валюты, на месте действия появился Эйрик, поспешил в угол, захотел что-то закричать, но тотчас раздумал, потому что ему скорее захотелось плакать, когда он увидел свое злато рассыпанным по зашарканным, замызганным, щелястым и дырявым половицам.

— Что здесь происходит?

Гест и Бальдвин поднялись на ноги, а чуть ближе к выходу Ханс выкарабкался из бадьи с как следует потемневшим задом.

— Они на меня напали, хотели деньги отнять, – соврал, а может, и не соврал Гест.