Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 74 – Халлгримур Хельгасон

Ну да ладно, он принялся считать. Досчитав до ста семидесяти восьми, сбился и начал снова. А когда еще раз сбился, возле трехсот, то решил сменить способ. Он пододвинул к бочке кособокий стол и стал выкладывать на него кроны, кучками по десять, а затем объединял их в кучи по сто. От этой мелочи исходил адский запах, и пальцам было как-то неприятно ее касаться. Наверно, вот отчего в слове «богатство» скрывается «гадство»? Впрочем, такой способ подсчета позволял мыслям бродить свободно, и он снова и снова представлял себе датчанку Бирту, на крыльце Возвышенного, растягивающую в улыбке свои стальные щеки, испускающую из глаз искры любви. Как только дом будет полностью достроен, он пригласит ее внутрь и наверх по лестнице, подумать только, у него будет собственная лестница, он будет просыпаться на втором этаже! Это чувство наполнило живот воздухом, который потом перетек в грудную полость, сотня бабочек скрылись в грезе, словно крылатые огоньки в темной пещере.

Он считал деньги, считал монеты-кроны, вот уже триста шестьдесят, он считал ступеньки, триста семьдесят, считал поцелуи, триста восемьдесят, пересчитывал все, что задолжала ему жизнь. Триста девяносто… и тут он вспомнил про Сусанну, он ее не видел с тех самых пор, не встречал с того самого дня, не слышал о ней с того самого дня, и где же она… триста и… И ему пришлось снова все пересчитывать.

Сусанна сидела за письменным столиком у окна второго этажа в Возвышенном и занималась написанием письма: «Дорогие мои Биргир и Артнфрид, милая моя семья! У нас в Сегюльфьорде все хорошо…» Для нее было поистине непосильным трудом – писать такие приличные-отличные строки, такую вселенскую ложь – когда она едва покинула ложе после этих черных дней в белоночную пору. Она бросила писать и тяжело вздохнула. Как лучше это выразить? Она встала из-за стола и бросилась на кровать – и тотчас, уже в который раз, преисполнилась отвращения к тому, что ей приходится ночевать здесь, в той самой кровати, в которой они возлежали вместе в самый последний раз. В ее душе поднялась боль по поводу его безразличия: он же тогда лежал в ее объятьях, спиной к ней – но на самом деле был уже не там: «Работницам еще не пора возвращаться?»

Она как-то попросила себе другую комнату: в этой по вечерам солнце слепит и в окно доносится запах навозной кучи. Но то, что ей предложили взамен, было на том же самом этаже, с южной стороны, с видом на огород и Лимб – домик Магнуса и Хетты. Она отказалась, заявила, что, мол, найдет способ что-нибудь поделать с солнцем, завесит окно покрывалом или что-нибудь в этом роде. Затем потрясла волосами, ниспадающими на лицо, и ушла к себе.

Вигдис осталась стоять у лестничных перил, раздумывая, не пойти ли следом за подругой, но не стала и направилась вниз.

Сусанна была мрачнее тучи. Светлые волосы потемнели, взгляд потух, пальцы мелко дрожали. Это был удар внутри другого удара. Магнус и Гест – для нее оба переплелись вместе и сплетались, свивались в ее душе, вели борьбу – исландскую борьбу в навозе, а судьей был высокий блондин норвежец. И как она ввергла себя в такое положение? Всего несколько лет назад вся жизнь была ей открыта. Она стояла на взморье одна – пальтоносная богиня на перекрестке жизни, и с каждой стороны светило солнце, все пути были открыты. Победная звезда эпохи унесла ее за собой на далекий берег. Но звезды – это звезды, они сияют, когда условия хороши, а что с ними произойдет, когда соберутся тучи? Они продолжат светить – самим себе на славу, никому не на радость. А ты тем временем будешь обречен сам бороться с чернотой.