Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 76 – Халлгримур Хельгасон

— Но, Сусанна, он же лачужник. Его семья вот-вот опустится на самое дно – ты же их сама видела на Рождество.

— Вигдис! Это было что-то настоящее, красивое. А теперь оно миновало.

— А твоя поездка к врачу в Фагюрэйри? Это было…

Сусанна молчала до тех пор, пока не стало ясно, что ей вовсе не хочется лгать своей подруге.

— Почему ты мне об этом не рассказывала? Всю зиму, говоришь?

— Ну… мне казалось, у тебя своих забот хватает.

— Моих забот?

— Да: Ауртни выпивает.

— Что ты об этом знаешь?

— Да ничего. Просто что он напивается со всякими мужиками, негодяями и забулдыгами, даже с побродягами. Да-да, и с «лачужниками» тоже! Но Гест не из этой компании. Этого у него не отнять.

Она сравняла счет на этой шахматной доске, где фигурами были люди. Благовоспитанная Вигдис в своей жизни тоже «вот-вот опустится на самое дно».

— Мы с ним обо всем откровенно поговорили во время поездки в Фагюрэйри.

— Вот и отлично. Но я ничего не слышала о его похождениях с женщинами. Он не такой.

— Ну-ну. Надеюсь…

— Самое худшее, что я о нем слышала: что друзья Геста прошлым летом нашли его мертвецки пьяного в проулке «Хавку-сунь» за Норвежским домом.

— Да?

Вигдис обомлела, и Сусанна решила не говорить ей, что пастор при этом еще и обмочился, – но, пожалев подругу таким образом, тотчас воспользовалась моментом, чтоб настоять:

— Но того человека ты должна прогнать. Это не простое изнасилование. Это надругательство. Вигдис, тот человек – скотина. Чудовище.

От решимости ее голова подрагивала, локон трепетал над глазами:

— Вигдис, я хромаю! Я все еще хромаю!

Вигдис поморгала – словно бабочка перед драконом. В эти свои последние слова Сусанна вложила все. Если б она прибавила к ним еще что-нибудь – от Возвышенного бы камня на камне не осталось. Но она не плакала. Не плакала. Ой, нет – заплакала. Вигдис продолжала неподвижно сидеть на краю кровати в полнейшей растерянности.

Гест все еще стоял у той славной бочки, пересчитывая монеты, как вдруг припожаловали тонкий и толстый – Ханс и Бальдвин, очкастый и вихрастый. Они, насмешники, вдруг пригарцевали в помещение склада, в еще более хороших ботинках, чем раньше, словно знали, что здесь в уголке стоит Гест малозначащий и считает кучки монет.

— Ах, кого я вижу, да никак это Гест из пасторской постели! – прогромыхал Бальдвин, спеша через весь склад к юноше со светлой шевелюрой. Он стоял, склонившись над бочкой, и гладкий чубчик свисал ему на глаза. – Ой, что это, да никак вы у Тони в бочках шарите? Кто вам позволил?.. – Кудрявый Бальдвин разом замолк, когда приблизился настолько, чтоб разглядеть, что именно было в бочке, а Ханс уже подходил к столу, где тысяча крон была разложена стопками по десять, словно сто маленьких столбиков счастья.

— Так вы еще, ко всему прочему, и деньги воровать стали! Уж у вас и девчата, и деньжата! Разве это для такой мелюзги, как ты? – подал голос Ханс, как только кучки денег отразились в его очках. Хотя он пытался сохранить холодность, по его лицу было заметно, что он в жизни не видел такого богатства, и его голова мелко подрагивала от восхищения.

— Да я просто считаю тут для одного мужика.

— Ах, для мужика?! А кто это у нас тут знаком? С мужиком? Я-то думал, вы только по бабам! – во всю глотку проорал Бальдвин, с насмешкой и ненавистью.