Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 80 – Халлгримур Хельгасон

Тут Лауси повернулся и стал смотреть вперед, на Геста, разинув рот. А Гест добавил:

— Они рассчитывают взять около тридцати сотрудников, а может, и больше. Там вырастет целый новый поселок.

— Вот именно. Десяти тысяч за это маловато, – нарушила молчание Сельмина. – Они сами на этом, поди, миллион загребут. Я бы больше запросила, не раздумывая.

Лауси уставился на нее, она – на Геста, Гест – на нее, а потом на ушат. Тут раздался голос старухи:

— Пусть каждому дадут помереть, как ему хочется.

Нам нечего этому противопоставить, пусть уж будет как есть. Вот ее мнение. Она считает, что эти деньги надо принять. Она – это Грандвёр.

Но когда Гест провел целых трое суток в обществе этой штуковины на полу, его начали грызть сомнения. Что бы ни было тому причиной – но, черт возьми, сейчас он был готов разделить точку зрения Лауси. Раньше он ни за что бы этому не поверил – но сейчас был вынужден признать (после трех бессонных ночей в бадстове Прибрежного, где этот проклятый ушат не смыкал глаз до рассвета, без конца звякая и брякая, как колокольчик), что его вот-вот скрутит и душевно, и физически. Целых семьдесят два часа Гест был не в силах думать ни о чем другом. То он беспокоился, что ушат украдут или запустят в него руку (Сельмина), то – что сумма слишком мала, то, наоборот, что слишком велика, что Лауси, возможно, прав (они же место катастрофы продают?), – то попросту раздражался, что этой канители все еще не видно конца. Он на чем свет стоит проклинал Эйрика Хрень-Брень: из-за этого прохвоста они вот-вот потонут в разливанном море мелочи.

На четвертый день его терпение иссякло. Старик-рифмач ни на шаг не поступился своим убеждением, даром что спал буквально лицом в кучу золота, и Гест твердо решил отнести ушат обратно к Эйрику. Если честно, ему стало наплевать на эти десять тысяч крон. Он просто хотел опять жить спокойно.

Он возвращался из Молочного, где рано поутру подоил «их» сосок на коровьем вымени (а руки обволакивал проклятый запах монет, словно перчатки), – как увидел, что его приятель Свенни высунул из дому косматую голову и собирается идти к Буусу, на работу. Гест затащил его к себе домой в Прибрежный, где люди еще крепко спали в своих постелях, и они вдвоем кое-как стронули ушат в проход между кроватями. От их возни Лауси вскочил, старик и юноша на миг встретились глазами в сером утреннем свете из крошечного оконца в торцовой стене между кроватями, и Гест попытался, как мог, на языке взглядов, объясниться – передать старику, что он признает себя побежденным, а фермер-плотник был прав. В кровати напротив Лауси неподвижно возлежала на своей подушке Грандвёр с закрытыми глазами, точно египетская мумия. А в кровати перед ней дремал Ольгейр, в спящем виде не казавшийся таким уж одноглазым, – а Сельмина, разумеется, уже дежурила на своей кухне.

Приятели Свейн и Гест общими усилиями выволокли клад из дому и понесли между собой мимо Старого хутора и кладбища в направлении Товарищества «Крона». Им это давалось с трудом, ведь они не были такими сильными, как Эйрик Хрень-Брень. За ними бежали два маленьких мальчонки, изнемогавших от любопытства, и три собаки, которые все норовили разнюхать: что там за сокровище? Дойдя до угла кладбища, приятели сделали перерыв, поставили ушат на землю, перевели дух, разогнули спины. На улице по-прежнему было мало народу, c неба слегка моросило, на море царила утренняя тишь. Поговаривали, что вчера была замечена сельдь – и можно было ощутить, в какое напряжение пришел весь флот. По крайней мере, с десяток судов уже распустил паруса: они сверкали, как сугробы среди чащи мачт. Вдруг Гест заприметил, как от Мадамина дома по мокрому туну бежит жалкого вида существо в укороченной юбке и скрывается за кладбищем. Когда оно быстро взглянуло на него, он увидел, что это не кто иной, как Сельмина. Что она делала в такую рань в Мадамином доме? Он проводил ее глазами до самого Прибрежного.