Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 272 – Халлгримур Хельгасон

Осенью, когда весь улов был продан, все бочки доехали до Бергена, Гётеборга и Копенгагена, сельдепромышленники просто катастрофически разбогатели. Исландским банкам пока еще не было полного доверия, но ведь девать деньги куда-то нужно! И большинство решило вложить их в новые механизмы и суда, улучшить свои жилищные условия, а то и вовсе построить дворцы. Внезапно зимой хлопот стало столько же, сколько и летом.

Однако существенная часть прибылей осела вне Сегюльфьорда. Началось самое форменное выкачивание средств из городка. Промышленники строили себе дома в Рейкьявике и в других местах. Аферист Эйрик воздвиг на улице Лёйваусвег, самой шикарной улице в столице, роскошную виллу, недалеко от нового дома Торгильсенов, носившего название «Изобильное», и назвал свои хоромы «Нестабильное». Не все горожане оценили юмор спекулянта.

В эти дни в руках Эйрика буквально все обращалось в золото, и в ту осень рейкьявикские газеты опубликовали новость: полотно кисти Криструн Йоунсдоттир, изображающее танцы на причале в Сегюльфьорде, продано за целых три тысячи крон. Это вызвало интерес у всей страны. Кто ж за картиночку такие баснословные суммы платит? Газеты писали, что покупатель неизвестен, а продавец – Эйрик Х. Блофельд, датчанин.

Этот удалец умудрился и во второй раз прогреметь в прессе на всю страну – когда его той же зимой арестовали в Копенгагене прямо на улице по обвинению в подделке документов. Тогда он пытался продать аукционному дому то, что сам называл «лист пергамента, выпавший из Мёдрувалльской рукописи^[144], начало «Саги о людях из Лососьей долины». Пергамент был сочтен фальшивым, и вокруг этого инцидента поднялась большая шумиха. Эйрик три месяца просидел в «Blegdamsvej fængsel» – «Бледнодамской тюрьме», как ее называли в исландских газетах, пока по делу о пергаменте не было принято решение, устроившее всех, а сам листок отправлен в Королевскую библиотеку на хранение. О его дальнейшей участи никто не знал, результаты исследования не сообщались, преподобный Ауртни послал в библиотеку письменный запрос, но ответа так и не получил. При этом пастор ломал голову, правильно ли он поступил, когда Гест в конце концов вверил этот пергамент ему, а он дал краснобаю Эйрику Х. Б. убедить себя, что лучше всех доставит листок до места назначения именно он. Тогда пастор понял это так, что Эйрик собирается отвезти пергамент в университет или новый просторный Музей в Рейкьявике, а новость насчет аукционного дома в Копенгагене его просто ошеломила.

Наверно, все-таки самое надежное место для древних пергаментов – под задом у наших славных старух.

Ауки Пьетюрссон и Эдвальд Копп вложили свои финансы в новые дома в Фагюрэйри, никто из них не связывал своего будущего с Сегюльфьордом, в глазах богачей городок был всего-навсего базой для заготовки рыбы. А еще по городку ходили слухи о том, какие роскошные виллы отгрохали себе норвежские селедочные магнаты у себя на родине – и беднякам это казалось весьма красивым капиталовложением. Мысль о том, что наши убогие исландские севера способны обогатить иностранцев, была предметом для радости и гордости.

Братья Эвигеры воздвигли себе по большому дому на одной и той же улице в Бергене, а Ветлесен всех переплюнул и завел себе целое поместье недалеко от Ставангера. В Дании людей, обогатившихся на войне, прозвали «гуляшными баронами»^[145] (аристократы всегда дают прозвища тем, кто угрожает их власти), а в Исландии королей рыболовного промысла долгое время называли «селедочными спекулянтами». Датское прозвище было однозначно уничижительным, а исландское слово – упреком на юге страны и комплиментом к северу от центрального высокогорья, в Сегюльфьорде. Воплощением этого южного смысла был Эйрик Х. Б. Блауфельд, воплощением северного – Ауки Пьетюрссон.