Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 197 – Халлгримур Хельгасон

Правда, во время гулянья и шатания в прошлые выходные Скафти и Свенни уже растрезвонили об этом всем и даже выпили в честь будущего жениха, которому в итоге пришлось сидеть в кабаке под градом вопросов. «Ну-ну? И на ком это мы женимся? На экономке, что ли?» – любопытствовал щербатик из Торскафьорда, и хор голосов на заднем плане вторил со смехом и звоном стаканов: «А она для него не старовата? Ах, он на другой женится? Этой недотепе из Оудальсфьорда? Да что он в ней нашел! Да ты что, она же немая, а это в любой женщине большой плюс! Да у него этих женщин немерено, прямо следить не успеваешь. А с Анной что стало? Она об этом знает? А ведь она чертовски красива была! Анна! Выпьем за Анну! Принцессу селедки!»

Когда они закончили чокаться, Гесту потребовалось выйти, он в одиночку спустился к морю и стоял там, мочился в закат – который стал виден над городком впервые за три недели, – и думал, правильно ли поступает. А потом в тысячный раз выкинул Анну из своей души, из головы – в закат, в моревизор. По дороге обратно к товарищам он впервые осознал, что ему придется жить с глухонемой женщиной.

— Да, что верно, то верно, я тебя, парень, совсем не понимаю, Жениться на этой… какой-то незнакомой женщине из Оудальсфьорда, про которую ты ничего не знаешь… и даже как зовут, не знаешь! – смеялся Скафти, но потом резко замолчал, – а черты его лица под темными колышущимися волосами были, как всегда, резки, – и все разразились хохотом.

В сущности, он был прав: жених не знал имени своей невесты. При оглашении пастор употребил слова «безымянная мать Хельги из Оудальсфьорда, работница на хуторе Прибрежном». Этот вопрос пока еще находился на рассмотрении. Утром того дня, на который была назначена свадьба, по конной почте пришло письмо от оудальсфьордского хреппоправителя и легло на стол к преподобному Ауртни, который сидел и готовил материал для предстоящей свадьбы. Гест не мог поверить своим глазам, когда пастор вытащил его из-под стены и показал имя его будущей жены. Ее звали Энгильрауд, по отчеству – Оулавсдоттир, родом с хутора Малый Угор в Оудальсфьорде. А он все эти годы называл ее Энгильфрид!

— Это та? – спросил пастор, словно сотрудник полиции счастья в черном облачении.

Гест замялся.

— Э-э-э… По-моему, да.

А затем улыбнулся ангельски-красивой улыбкой: свадебным подарком для жениха стало имя невесты.

И вот тучные (иззатучные) лучи солнца упали на белоснежное письмо в руке пастора: они с Гестом стояли у стены гостиной Возвышенного, а за спиной у них открывался вид на весь городок. Свежерасчесанная шевелюра Геста лучилась как нимб.

Одежду он добыл у Эвигера; оказалось, что его бригадир с того берега фьорда, милейший великан Оле Нэсс, обладает шерстяным английским костюмом-тройкой, который его друг купил, когда ездил в Шотландию торговать, да на обратном пути свалился за борт. «Возьми его себе насовсем. Мне он мал, а тебе вдруг еще раз жениться придется!» Зачем он так сказал? Непохоже это на него. Но Оле тотчас пожалел о своих словах: Гест никогда не видел румянца, подобного тому, который сейчас залил лицо норвежца, – удивительно плоское и широкое лицо, сейчас ставшее столь выразительным. Этот румянец промчался по нему как гонимая ветром туча по склону горы.

— Ой, прости, дорогой друг, просто к слову пришлось, это… я желаю вам всего наилучшего, я вовсе не хотел сказать, что, мол, она помрет, но… просто на родине, в Олесунне, у меня многие друзья жен потеряли. А одному до тридцати лет пришлось три раза жениться.