Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 143 – Халлгримур Хельгасон

— Да?

— Но для него так было лучше всего.

— А кто его столкнул-то?

Гест часто слышал рассказы об этом событии, которое само по себе было незнакомо его памяти кроме одного-единственного кадра: руки, нажимающей на пасторскую спину, руки с выпуклой родинкой под запястьем. Лауси описал ему этот исторический момент, как он выглядел с его точки зрения, а порой мужик со шхуны, баба с площадки, пропойца в магазине напоминали Гесту, что он – сын пастороубийцы. А еще он в юности случайно услышал разговор Купакапы с коллегой-торговцем в Сугробной косе, где это все и произошло. Пастороубийца. Это, бесспорно, самое жуткое слово в исландском языке. Поднявший руку на рукоположенного.

Фраза, сказанная Эйливом на борту шотландского судна: «Исландия – это преступление», – до сих пор жила на палубах в северной части страны, и о ее значении до сих пор судили да рядили. Гест дважды слышал от моряков эти слова, и ни один из них не знал о его родстве с Эйливом, а во второй раз за этой фразой последовала история, что, мол, сказавший ее укокошил пастора, погребавшего его жену и дочь, причем в самый разгар похорон. Так что репутация отца давно лежала на Гесте тяжким бременем. Он даже имя сменил, пытаясь освободиться от извечного груза этого эйливского прошлого. А сейчас ему удалось загнать в угол сенника рыжую веснушчатую глазастую женщину, которая и была настоящей преступницей, которой и предназначалось нести груз той вины, которую история возложила на его отца. Это был исключительный шанс.

— Кто его столкнул? – повторил Гест, словно строгий хмурый полицейский.

— Никто…

— Никто?

— Нет, он сам упал.

— Но я узнаю твою руку. Я помню, как ты ее вытянула…

Снаружи, из ночи, долетели громкие голоса, кто-то заорал: «Вилли!», а затем послышалось, как Папа поудобнее устраивается на сене. Прошло еще немного времени.

— Ну, возможно, – наконец произнес голос из темноты, сейчас в нем звучала абсолютная искренность, тон был спокойным и ровным. – Я его хотела столкнуть. Но…

— Но – что?

— Я к нему и притронуться не успела, как он сам упал.

Гест призадумался и попытался опровергнуть ее слова, получше проявив кадр, врезавшийся в его детскую память. Но, разумеется, не смог. Тут послышался шорох сена, и пес появился в дверном проеме, из которого в сенник влилось немного ночного света, а женщина – за ним по пятам, Гест увидел, как перед ним заплясало светлое платье, и наконец почувствовал, как она обняла его за плечи, и различил в свете из двери, что ее глазищи уставились на него. Они излучали решительность и значительность.

— Только никому не говори! Ни одной живой душе! Преподобный Йоун был просто злыдень какой-то! Он на меня руку поднимал, и даже больше… и не единожды. А мадама все знала, обе они знали, и экономка тоже. Тьфу на их могилы! Это был сущий ад – но вместе с ним все ушло. А как тебя звать, парень?

— Гест.

— Гест, ну, конечно. Гест Эйливссон. Если ты хоть ползвука проболтаешься о том, что я тебе рассказала, то…

Она резко умолкла и внезапно отвесила ему пощечину:

— Тогда будешь иметь дело со мной!

И она стремглав вылетела в темноту – очередная Сигрид в истории страны – и скрылась с глаз, не успел Гест опомниться. Пес Папа пролаял ей вслед, но не оставил хозяина, застывшего в дверях. У Геста правая щека пылала, губа, кажется, вновь треснула, но в душе пробуждалась шальная улыбка. Наконец загадка разгадана! Чтоб раскрыть старое убийство, понадобилось новое. Значит, его отец все-таки никакой не убийца! «Исландия – это преступление». Он увидел эту фразу в новом свете и ощутил, как его душе глубоко икнулось. Потом он вспомнил про Сельмину и побрел по Косе на север мимо своего дома. У грядки с ревенем у берега слышалась возня парочки в горизонтальном положении, а со взморья доносились голоса мужчин. Он остановился. Над вершинами у Мертвяцких обвалов виднелся бледный рассвет, желтоватое свечение выползало из синего сумрака небес со скоростью часовой стрелки: сейчас, разумеется, уже настало четыре часа утра.