Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 146 – Халлгримур Хельгасон

Гест бросил взгляд на нового дозорного и не смог сдержать усмешку. Норвежцы называли такого человека «notbasen» – «управляющий неводами», а в Сеглоу все начали употреблять слово «нотабас» – бессмыслицу, которая сама по себе ничего не значила. Торгесен вытягивал свою длинную шею, приставлял ладонь ко лбу козырьком и так всматривался в косматую пучину, словно жираф, который пытается что-то изображать из себя. Отсутствие головного убора придавало ему вид еще более дурацкий, его вихры топорщились от грязи на ветру. Но не успел он постоять три четверти часа, как прокричал во всю палубу волшебное слово: «Silda!^[93]» Экипаж насторожился и стал смотреть то на волны, то на долговязика в бочке. «Silda!» – взволнованно пропел он, указывая на поверхность моря впереди, по курсу «десять минут первого». Бергсвог поспешил от окошка к штурвалу, с затаенным сомнением на лице: ведь это могли быть попросту стая дельфинов, пляска птиц или вовсе кит.

Однако оказалось другое: экипаж в нетерпении бросился к правому борту и радостно воззрился на пятно – косяк, который двигался по бурлящей волнующейся поверхности воды, подобно ласковой буро-серебристой скрипичной мелодии под звучные духовые партии более крупных инструментов – аккомпанемент, который, тем не менее, все время держался лишь поверхности той бездонной симфонии, которую являло собою море. Затем они ринулись в две лодки с неводами, которые буксировал за собой сельделовный шлюп, и в каждом из которых лежал свой конец длинного невода – того самого легендарного круглого кошелькового невода. Когда гребцы сели в лодки, все уже было наготове. Но все же капитану пришлось увести свой шлюп на значительное расстояние вперед косяка, но не слишком далеко, однако и не слишком близко, так, чтоб лодка с неводом, ближайшая к корме, могла зачерпнуть кишащую массу рыбы, в то время как другая подступала к ней сзади. Здесь было необходимо точно выбрать подходящий момент для начала работ, и роль «нотабаса» как раз и заключалась в том, чтоб отдать гребцам распоряжение действовать. Но Торгесен был непривычен к это роли, и инициативу у него перехватил сам Бергсвог, когда ему показалось, что они вот-вот упустят время забросить сеть, и он прогремел из своего окошка:

— Kom dykk utpå!^[94]

Они оттолкнули лодки от борта судна и погребли наперегонки среди гребней волн каждый в свою сторону: они соревновались не только с косяком селедки, но и друг с другом, а такое соревнование служило залогом того, что косяк они загонят в невод быстро. А позади косяка они встретятся, и кто быстрее выберет все свои сети, тот и победил. Правда, такая победа не сулила денег – только добрую славу. В каждой лодке сидели по семь человек. Один правил, четверо гребли, а двое забрасывали невод. Гест был одним из двух последних в лодке, огибавшей косяк сзади. Мокрая, просоленная, грубая конопляная веревка была тяжелой и тянула вниз. У верхнего троса болтались поплавки, чтоб удерживать невод на плаву, а стяжной трос, снизу, унизывали свинцовые грузила и стяжные кольца, и во время забрасывания все эти вещи обычно сильно путались и мешали. Самые первые броски бывали самыми неудачными, но потом ладоням становилось горячо, и в тяжкой работе сливались воедино роль и боль.

Хотя у Геста всегда были сменные рукавицы, а надеты были сразу по две пары: кожаные и шерстяные, и после каждой вахты он выжимал из них рыбий жир, – все равно он вечно натирал мозоли. Его правая ладонь представляла почти одну сплошную ссадину, но при помощи вазелина и свиного жира Анне удалось предотвратить заражение. Они это умели – «ганайенты», как называли норвежцы засольщиц сельди, они обменивались между собой советами, что делать, если сильно натрешь руки. Ведь начальники на засолочных базах относились к этому крайне строго после того, как прошлым летом много полных лодок улова пропало впустую из-за того, что бóльшая часть женщин оказалась неработоспособной по причине «кожного заболевания». Тогда селедку выловили на середине процесса пищеварения, и ее желудки были полны мелких рачков. Этот планктон смешивался с желудочным соком, а в результате получалась ядрено-ядовитая бурая кашица, которая при разделке вываливалась из внутренностей и продолжала разъедать руки засольщиц даже тогда, когда сами селедки уже давно были мертвы и заложены в бочки. Там, где кожа на руках была тоньше всего: на ладонях, между пальцами и на суставах – обычно образовывались пузыри, и, если оставить их как есть, они могли загноиться. И тогда жилы, несущие соки, вскоре воспалялись, заражение распространялось по руке дальше, железы и жилы вспухали. Врачу Гвюдмюнду пришлось срочно изучить эти недуги, и он стал делать все возможное, чтоб у засольщиц не было заражения крови. У самой Анны никаких нагноений не было, но ее правая ладонь была усеяна водяными мозолями, которые Гест истово целовал, совсем как монах – четки, в начале каждой их ночи любви.