Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 142 – Халлгримур Хельгасон

Лицо хреппоправителя было настолько искажено от пьянства, что он, казалось, вообще не способен выговорить ни слова, а пастор уставился на утопленницу, свесив нижнюю губу, и выражение у него было такое, словно он пропил весь фонд «Карлсберг». И Гест увидел, как есть, что с этими людьми в этот миг нет смысла разговаривать: несмотря на свои высокие звания, они сейчас на очень низком уровне.

Ему нельзя было терять ни минуты. Детство открылось ему, а потом сбежало. Пока пьяные мужики протискивались сквозь многолюдство, Гесту удалось быстро покинуть зону, подконтрольную Магнусу, и убежать из толпы дальше на берег, вслед за той женщиной. Папа ринулся за ним, и вместе они почти с одинаковой скоростью побежали в направлении Прибрежного и дальше через его тун. Ему показалось, что в ночной тьме промелькнуло светлое платье. «Мне во что бы то ни стало надо ее догнать!» – думал Гест, этого требовала его душа, эта рука когда-то предопределила весь ход его жизни.

И тут она взяла и исчезла.

Приятели тщательно обшарили глазами темное скопление домишек (тут и там в окнах горели ворванные светильники), но женщины нигде не увидели, лишь услышали громкие голоса и хохот. Везде, в каждом доме, в каждом подвале сказывалось действие добычи с разбитого парохода. Этот народ был настолько хорошо вышколен снежными лавинами, землетрясениями, выкинутыми на сушу китами, что по быстроте реакции никто не мог с ним сравниться. Он успел в мгновение ока превратить будничный воскресный августовский вечер в лихой голосящий канун Нового года – главный в году питейный праздник.

Вот пес уловил какое-то движение у подсобных построек Морской хижины и помчался туда, начал разнюхивать у овчарни и сенника. Гест поспешил за ним и, задыхаясь от бега, увидел, что в дверях сенника среди темноты и штиля мелькнул кончик веревки. Гест распахнул дверь и скрылся вместе с псом в пахнущей прелью черноте, но на ощупь и по запаху понял, что половину ветхого сеновала заполняло свежескошенное сено. Папа быстро отыскал в этом стоге иголку-женщину, она была где-то в дальнем углу, Гест ее не видел, но по рычанию и возне понял, что там происходит. А когда его собственная одышка улеглась, он услышал и дыхание беглянки.

— Ты у пастора Йоуна служила? – спросил Гест у темноты.

А в ответ молчание.

— Ты у пастора Йоуна была? Йоуна Гвюдфинссона?

Молчание.

— Ты была у пастора Йоуна Гвюдфинссона, который был пастором у нас на Сугробной косе?

— Не я его столкнула.

Гест услышал эти слова. Темнота проговорила. Из могилы, из смерти. Ее голос дрожал от одышки, срывался на шепот от страха, слегка запинался от выпивки. Отрицая свою вину – хотя ее никто не обвинял – женщина тем самым признала ее. Геста пробрала дрожь. И он замолчал. И она замолчала, и темнота сейчас тоже замолчала, в пьяном веселье в окрестных домах наступил неожиданный перерыв, как будто здесь воссело прошлое, ввалившееся в сейчасошнюю ночь. И длилось это молчание до тех пор, пока пес не залаял, громко и звонко. Гест зашикал на него.

— Ты отца моего помнишь? Эйлива?

Ответа пришлось немного подождать.

— Да.

— Ты знаешь, что с ним стало?

— Я была на похоронах твоей матери и маленького братишки.

— Сестренки.

— Ой, да, сестренки. Это все так ужасно. Да и Йоун, конечно…