Онлайн книга «Чесночные баллады»
|
В голову хлынуло все, произошедшее за ушедший день, напомнило о себе и все, случившееся в прошлом, и Цзиньцзюй, боясь как ночи, так и завтрашнего дня, почувствовала в себе ненависть к Гао Ма. Тот сидел в трех шагах от нее. Когда глаза Цзиньцзюй попривыкли к мраку и заискрились звезды отдаленным зеленым светом на листьях и стеблях джута, она увидела, что Гао Ма сидел, обвив руками колени и уронив голову поверх рук. Он полностью замер, даже сопения от него не исходило. Не человек, а глыба. И подумалось Цзиньцзюй, что этот человек от нее невероятно далек. Она почувствовала себя абсолютно одинокой. А тем временем зеленые глазки все приближались, топот лапок по опавшим листьям звучал уже оглушительно. За спиной все похолодело, и, когда мохнатые мордочки наконец дотронулись до ее шеи, Цзиньцзюй невольно взвизгнула. Гао Ма тут же вскочил, два круга навертел, точно озадаченный внезапной трепкой петушок, джут затрещал, замерцали бойкие зелененькие точки вокруг него. — Что? Что стряслось? Мужчина это был, а не вмерзший риф. Взволнованные причитания Гао Ма окончательно разбудили меня, подумала Цзиньцзюй. Она ощутила исходившее от его тела тепло, холодная волна за спиной подбросила ее от земли прямо в его объятия. — Братец… Боюсь… Зябко… — Цзиньцзюй, ты не бойся, не бойся. Его руки крепко схватили ее за талию, мощь в его ладонях вернула память ее собственной плоти. Более года назад он точно так же, как сейчас, прижал меня к себе, рот в колючках припал к моему, а потом мы породнились. Теперь же у нее не было никакого интереса ко всему этому. У нее не было сил отвечать на призывы его губ. Губы его кипятком обжигали, рот его попахивал запахом перегнивших побегов чеснока. Она завертела застывшей шеей, устало припадая к нему. — Мне холодно… Все тело онемело… Гао Ма ослабил хватку, и ее ноги обмякли. В мрачной ночи по всему его телу прыгали зеленые искорки, искорки круглые, овальные. С места, где она только что лежала, Гао Ма поднял куртку, встряхнул ее, даже куртка была вся в зеленых искорках, они брызнули в разные стороны, на джут и пристали к нему, то раздуваясь, то сжимаясь, то разгораясь, то затухая. Гао Ма накинул куртку Цзиньцзюй на плечи, куртка оказалась насквозь мокрой, повисла тяжелым грузом, заполоняя носовые пазухи сырой вонью собачьей шкуры. Гао Ма присел. Я села к нему на ноги – она потом часто будет вспоминать эту сценку: как горячий воздух из его рта обдувал мое лицо, как отвратителен мне был запах у него изо рта, это был запах побегов чеснока. В прозрачной темноте я могла разглядеть его пурпурное лицо и зеленые точки, бившиеся о него. Я проговорила: — Ножки, ручки… Все онемело, я себя совсем не чувствую. Гао Ма уложил Цзиньцзюй плашмя на землю и принялся грубыми ручищами разминать ей ноги, руки, десять пальцев на руках, десять пальцев на ногах, каждую мышцу он ей растер, каждый сустав ей простукал. И там, куда устремлялись его руки, покалывало, как от разряда тока, там, куда направлялись его руки, отдавало жаром огня. Тепло перетекло из ног в голову, а из головы обратно в ноги. Цзиньцзюй зажмурилась, выхватывая взглядом точки зеленого света. Обнажившись, Гао Ма предстал перед ней тощим и костлявым, черные соски размером с горошины влекли ее, возникло желание помять их пальцами. Потом она их и помнет. |