Книга Чесночные баллады, страница 46 – Мо Янь

— Так чиновникам же приходится утомлять себя умственным трудом и переживаниями, а мы, деревенские, только и умеем, что руками работать, едим и спим, извилинами нам шевелить не приходится, вот и живем мы долго.

— В крестьяне же никто не хочет, все метят в начальники.

— Вот только начальником тоже непросто быть, ошибку допустишь – и окажешься ничем не лучше любого крестьянина.

Жена надломила побег чеснока и досадливо вскрикнула.

Гао Ян слегка разозлился и сделал ей внушение:

— Осторожнее дергай, сколько денег потеряем на одном подпорченном побеге!

— Вот же зануда, – обиженно буркнула жена, – я же не со зла его сломала.

— А кто говорит, что со зла…

…Автозак подъехал к красным крашеным воротам и со скрипом остановился. От резкого торможения Гао Ян головой ткнулся в тело Лошадиной Морды, запах побегов чеснока мигом улетучился, учуял он вместо этого аромат сырой крови.

Цзиньцзюй в полузабытьи припала к спине Гао Ма, крепко-накрепко держась за его плотную шею. Когда они миновали разделявшую два уезда речку Попутную, Цзиньцзюй тут же ощутила, как разом оборвались связи с прошлым, связи с родными местами, связи с родными домочадцами – если их вообще уже можно было называть родными. Ее уши уже не различали криков отца и старшего брата, она их спиной ощущала. Крики эти порхали у нее за спиной лесками с металлическими крючками, перелетая через речку и застревая в густых макушках джута. Глаза она держала плотно закрытыми, вслушивалась она в мягкие хлопки, которыми отзывался джут, пока Гао Ма телом проламывал им дорогу через глухие заросли.

Джут неспокойно бродил водной грядой, расступаясь, как вода, и сливаясь, как та же вода. Иногда Цзиньцзюй казалось, что она сидит в лодочке – хотя она сроду в лодочках не сиживала, – она пыталась открыть глаза, только перед глазами мелькало яркое разноцветье, от которого становилось больно. Она не осмеливалась полностью открыть глаза. Держа их закрытыми, она отдавалась чувству уюта, сменяющегося крайним переутомлением. Гао Ма пыхтел, как вол, мчался вперед, прорывался через неиссякаемые мягкие, упругие джутовые путы, шатался, несся по пологой линии без выступов – так ей казалось. В мыслях у Цзиньцзюй уже медленно заходило огромное солнце цвета старой меди, небо почернело, земля пожелтела, космос повис великой пустотой^[58]. Запрыгало несколько незнакомых значков, она не понимала их смысла и не могла припомнить точно, где их видела. Вот они уже и скрылись из виду. А Небо и Земля остались стоять величественными палатами. Бескрайний джут колыхался на прохладном сумеречном ветру, легонько покачивался, медленно опускался и поднимался, напоминая темно-красное море. Ей казалось, что она и он превратились в двух рыбин, которые плыли без усилий.

Джуты, джуты, эй джуты, вы ему препятствуете, вы и мне препятствуете. Кривите ваши темно-зеленые ротики, щурите ваши черные как смоль лукавые глазенки. Хохочете вы без остановки, подставляете нам подножки, с улыбками во все лицо устраиваете нам козни.